Маяки Сахалина - Максим Привезенцев
Я шёл два дня – три дня. По устью Поронай – по устью Найбы – по устью Тыми.
Сопки смотрели мне в спину, море дышало передо мной.
На первом привале я выстругал инау – обточённую палочку – и поставил её у камня-очага в пустой избушке рыбаков.
Капнул на стружки рыбий жир. Я поклонился богу жилища: «Пусти меня дальше».
Дым встал ровно, значит – слышит.
Я шёл два дня – три дня.
У мыса Анива луна была близко: её дорожка лежала на воде, как натянутая кожа барабана.
Я втыкал инау в мокрый песок и мазал лунный столб жиром.
«Лунный Человек, услышь меня. Верни мой тембр».
Тогда начались испытания.
Первое. Я молчал сутки. Птицы кричали над бакланьей косой, туманник шёл «у-у» из мглы, а я не рычал.
Соль сушила язык, но я молчал день – молчал ночь.
Утром лунная дорожка стала плотнее.
Второе. Я переждал ночь холода на голом камне.
Ветер стянул шкуру, лёд шёл по воде, как стекло.
Я не искал нору и не грелся у коряги.
Я лежал и считал дыхания.
К рассвету камни зазвенели тонко, будто в них жили струны.
Лунная дорожка не дрожала.
Третье. Ко мне спустилась птица-насмешник.
Она ходила возле моей морды и каркала: «Где твой голос, медведь? Дай рык – и я уйду».
Я смотрел на волны и молчал.
Птица смеялась до хрипа, пока не охрипла сама.
Тогда тень луны легла ей на спину, и она улетела к мысу.
Ночью Лунный Человек вышел из воды.
Лицо его было бледным, как рыбий живот, глаза – тихими.
Он взял мой инау, провёл стружкой по моей глотке – от кадыка к груди.
Там, где прошёл, стало тепло, будто огонь облизнул.
– Возьми не громкость, – сказал он, – возьми тембр.
Громкость забирает ветер. Тембр остаётся с костями.
Он поставил инау обратно в песок, и лунная дорожка качнулась, как ладонь.
Я встал и пошёл назад: по устью Тыми – по устью Найбы – по устью Поронай.
Я шёл два дня – три дня.
Я пробовал голос. Он не был громким.
Но он был мой – низкий, ровный, с солёной нотой ночного моря.
С тех пор лунная полоса у воды поёт на отливе.
Когда волна отступает и воздух входит в узкие межи камней, идёт долгий тон – без слов.
Люди прикладывают ладонь к валуну и слушают: звук входит в кость, как тёплая щепа.
Тогда говорят: Лунный Человек вернул Синему Медведю тембр, и море помнит это.
Кто слышит – идёт тише.
УЦАЕКОМА – «Происхождение Медвежьего Брода на Поронае»
Говорят, в те времена, когда на сопках трава шуршала выше колена,
а Поронай весной разливался так, что лодки цеплялись за кусты,
жил в тайге Синий Медведь.
Он ходил по падям, выходил к устьям, знал запах каждой косы.
Однажды вода поднялась быстро.
Рыбаки с левого берега махали руками – им надо было к избушке на правом,
а течь рвала весла из рук. Ни выше, ни ниже – всюду глубоко.
Синий Медведь стоял на косе, слушал реку и видел, как люди ждут.
Он не бросился в воду.
Сначала сделал то, как учат старые духи.
Нашёл сухую плавнину, обточил ножом береговой лозы – инау,
обломал стружку, смазал рыбьим жиром, воткнул у линии воды.
Медленно поклонился:
«Хозяин Поронай, дай место для шага.
Я принесу тебе первую рыбу этого брода».
Река шумела, как всегда.
Тогда Медведь поискал плиты – плоские камни у старого обрыва.
Нашёл один широкий, поддел лапой, поволок к мелководью.
Опустил – камень ушёл в песок и лёг косо.
Он попробовал другой – лёг лучше, но вода всё равно заливала его до края.
С третьего раза Медведь понял, где держится твёрдое дно.
Он таскал плиты и укладывал их ступнями – одна, потом вторая, третья, —
пока между берегами не вытянулась нитка камня.
На каждую ступню он нёс ладонью пригоршню гальки,
чтобы камень не качался.
Рыбаки переглянулись.
Первый ступил – вода дошла до щиколотки.
Второй ступил – вода вздрогнула, но не закрыла камень.
Так они прошли на правый берег, вытащили лодку, подняли сети.
К вечеру Синий Медведь вернулся к инау.
Рядом лежала чавыча, выброшенная на отмель приливом.
Он взял её за хвост и положил к жертвенной палочке:
«Это – тебе, Хозяин Поронай. Слово держу».
Потом он прошёл по свежему броду сам – медленно,
ступня в ступню, чтобы камни помнили его вес.
С тех пор там брод.
Когда вода низкая – видно все Медвежьи Ступени,
когда высокая – остаются только первые две у левого берега.
Местные знают: если идёшь с грузом – иди по правому краю нитки,
там глубина мягче.
И есть запрет: не брать первую рыбу, что сама ляжет на ближний камень.
Ту оставляют духу – тогда брод держится и весной.
Нарушишь – вода заберёт два средних камня,
и придётся заново искать твёрдое дно.
Так говорят в Поронайских местах:
Синий Медведь сделал людям путь без лодки.
Ступни его лежат под водой и сейчас – холодные, гладкие.
Кто идёт по ним, идёт тише.
С тех пор у брода всегда стоит инау – тонкая палочка в камнях у кромки воды.
ТУЙТА – Почему у Медведя на загривке синяя полоса
Говорят так.
Синий Медведь хвалился шкурой: густая, как мох у ручья.
Лисица услышала и сказала:
– Если хочешь, будешь носить рассвет на загривке. Все звери увидят – ты хозяин утра.
Она повела его к лиственнице в низкой пади.
Под корнями – смолистая лужа, сверху – тонкий слой воды, в воде – небо, синее до боли.
Лисица шепчет:
– Наклонись. Чуть-чуть коснись загривком – и рассвет прилипнет.
Медведь наклонился.
– Ещё, – сказала Лисица.
Он опустился ниже.
– Ещё.
Тут Лисица прижала его голову лапой – шлёп! – загривок ушёл в смолу.
Медведь рванулся – хрясь! – смола вытянулась, как жила, лопнула.
Осталась узкая, гладкая полоса.
Шерсть на ней стала
