Маяки Сахалина - Максим Привезенцев
Медведь взвыл и кинулся за Лисицей.
Та побежала вдоль пади, перескочила ручей, влетела в пустую рыбачью избушку.
В избе – очаг, на шестке коптятся сети.
Лисица – прыг! – через огонь.
Дым ударил в морду.
Она чихнула – пфу! – нос и лоб влегли сажей.
Медведь в дверь – бух! – да не полез через огонь: жар обжёг усы, шерсть затрещала.
Лисица выскочила в подпорожек, проскочила щель и ушла в кусты, оставив в избе чёрный след носом по косяку.
С тех пор у Медведя на загривке – синяя полоса:
смола держит рассвет крепче волоса.
А у Лисицы на морде – копоть, не оттирается:
где прыгала через чужой огонь, там и легла.
Вот почему, если утром смотришь на медвежью спину – видишь узкую синюю жилу,
а если глянешь на лисицу у костра – видишь тёмный след над носом.
Так и говорят.
ХАУКИ – Поиски Сердца Шторма
Я – Синий Медведь. В ту зиму шторм сбил мне дыхание.
Я дышал неровно, как лодка на встречной волне.
Я потерял меру шага и сна.
Тогда я пошёл искать Сердце Шторма.
Я шёл два дня – три дня.
По каменным косам, по мокрым падям.
Слева – сопки, справа – море.
Впереди – свет, что дышит: раз – два – три – молчит.
Это маяк на мысе. Дом света. В его печи живёт огонь.
Я вошёл в пустую комнату у подножья.
Нашёл сухую палочку – обстругал когтем, согнул стружки – инау.
Капнул рыбий жир на завитки, поставил у печи.
Поклонился:
«Бог огня, бог жилища, хозяин света, возьми дар.
Верни мне меру: чтобы шаг совпадал с дыханием, а дыхание – с волной».
Огонь шевельнулся. На мгновение стало теплее.
Я вышел к кромке воды.
Шторм поднялся, туманник пошёл: ууу – ууу – ууу, как далекий зверь.
Я сказал себе: раз – два – три – молчи.
Первое испытание – лёд
Наступила ночь льда. Лёд сошёл к берегу, ломился.
Я пробовал кромку ломом-корягой: котопо-то́но, котопо-то́но.
Шаг – вдох, шаг – вдох. Раз – два – три – молчи.
Лёд трещал: крах – крах, сжимал лапы холодом.
Я не искал нору, не возвращался к островку.
Я шёл по звуку коряги – котопо-то́но – и по счёту в груди.
К утру лёд сел. Дыхание стало ровнее на один удар.
Второе испытание – тьма
Пришла тьма без луны. Туман лёг на море и на камни.
Туманник тянул: ууу – ууу – ууу. Между его вздохами – пустота.
Я слушал пустоту. В ней помещалось: раз – два – три – молчи.
Ворон кричал где-то в вышине, как нож по кости.
Я не отвечал. Я держал меру тьмы.
К рассвету пустота стала шире: в неё свободно легло ещё три вздоха.
Третье испытание – голод
Три дня – без рыбы, без ягод, без сна.
Запах сети резал ноздри, в лужах бил хвостом кижуч.
Я прошёл мимо, не глядя.
Голод шелестел внутри, как сухие ламинарии.
Я считал: раз – два – три – молчи.
На третьи сутки в груди стало пусто и светло,
как в сухой печи перед огнём.
Тогда пришёл Хозяин Бури.
Он не вышел из волны и не сошёл с неба.
Он был там, где кончается звук и начинается пауза.
Он сказал без слов: «Дай место моему сердцу».
Я положил ладонь на грудь и слушал:
ууу – тянет туманник; котопо-то́но – рубит ветер; крах – ломится лёд.
Между ними – тишина. В тишине – три счёта.
Сердце Шторма легло во впадину между звуками.
Я вернулся в дом света. В печи шевельнулся огонь.
Я взял своё инау, провёл стружкой по горлу и грудной кости —
от яремной ямки до сердца.
Тепло вошло туда, где прежде сбивалось дыхание.
Я дышал: раз – два – три – молчи.
Свет маяка шёл так же: три мерцающих удара – и темнота, как вдох до дна.
Я шёл назад два дня – три дня.
Лёд не пугал, тьма не путала, голод не командовал.
Всё стало ложиться в меру: шаг – к счёту, счёт – к волне, волна – к свету.
С тех пор, когда поднимается непогода у маяка,
стоит слушать не вой, а тишину между ударами звука.
Там живёт ритм: раз – два – три – молчи.
Кто держит его – выходит из шторма к берегу;
кто отвечает воем на вой – уходит глубже в ночь.
Так говорят у мыса:
сердце бури не громко бьётся – оно лежит в паузе.
А дар, отданный огню, возвращается мерой дыхания.
ИСТОРИЯ О ДУХАХ – Синий Медведь и Женщина-Волна
Говорят, в те времена, когда отливы приходили без знака,
а у каждой косы был свой запах,
Синий Медведь вышел к морю на утреннем отливе.
Вода ушла далеко, галька звенела под лапами.
Из полосы мокрого песка вышла Женщина-Волна:
кожа её блестела солью, волосы тянулись водорослями.
– Положи меня у огня, – сказала она. – Я замёрзла без воды.
До прилива дай место у очага.
Синий Медведь кивнул.
Он обстругал палочку – инау, смазал стружки рыбьим жиром и воткнул у порога избушки.
Поклонился дому и огню:
– Хозяин жилища, Праматерь Огня, пустите гостью. Я отвечаю за неё.
Он разложил жар, подвинул полено.
Женщина-Волна села к огню.
С неё стекала вода – шлёп – на земляной пол; огонь шипел – шшш;
пар поднимался к потолку.
Она сорвала с себя прядь водорослей, тяжёлую, тёмную.
– Это мои волосы, – сказала она. – Суши. Но осторожно. Я не люблю дым.
Дальше они жили вместе, пока луна стояла на ущербе.
Каждый вечер Женщина-Волна мыла его шкуру.
Она брала пригоршню пены и втирала в загривок, в бока, за ушами.
Шерсть становилась гладкой, как мокрый валун, пахла морем.
Каждый раз Медведь дрожал от холода, хотя огонь был близко.
Тепло уходило
