Борода - Исаак Башевис-Зингер

Исаак Башевис Зингер

Борода

Борода

Перевод: Самуил Черфас

То, что еврейский писатель, да ещё преклонного возраста, может вдруг разбогатеть, в уме не укладывается. Но это удалось Бендиту Пупке, больному, рябому, кривому старичку с волочащейся ногой.

Под грузом телесных недугов, неоконченных пьес, стихов, которые никто не хотел читать, и романов, которые никто не брался издавать, он последовал совету родственника и накупил на тысячу долларов двухдолларовых акци. Деньги ему ссудили щедрые благодетели и благотворительные общества. За два месяца цена этих акций взлетела в сто раз.

Позднее тот же родственник посоветовал ему купить какую-то развалюху на Третьей авеню в Нью-Йорке. Строительной фирме вдруг понадобился этот участок, и она отвалила ему огромные деньги.

Никто из посетителей нашего кафетерия так и не выведал, кто был тот таинственный советчик, но Бендит Пупка богател у всех на глазах день ото дня. Он и сам говорил, что до первого миллиона ему уже рукой подать. Но ходил всё в той же истрёпанной одежде, садился с нами за стол, курил сигареты, кашлял, ел рисовый пудинг и жаловался:

— А что мне делать с этими деньгами? Нечего мне с ними делать.

— Отдай их мне, — предложил Пельта Манс, кропавший басенки.

— А ты что с ними сделаешь? Купишь себе пирожок с яйцом и чашку кофе за мой счёт?

Писателем Пупка был не ахти каким: так и не выучился правильно строить фразы, путался в грамматике, и всё же имел талант. Я нередко заглядывал в то, что у него появлялось: никакого понятия о композиции, но на каждой странице я обнаруживал пару строк, меня удивлявших.

Писал он о каких-то полубезумцах, неисправимых скрягах, старых сварах, длившихся столько лет, что никто уже и не помнил, с чего всё началось, запутанных любовных историях, завязавшихся в польском местечке, продолжавшихся в меблирашках Нью-йоркского Ист-Сайда и кончавшихся в отелях на Майами-Бич, где доживали свой век постаревшие герои. Абзацы у него растягивались на много страниц, он мог вдруг выскочить с авторскими сентенциями прямо посреди монолога своего же персонажа.

В Соединённых Штатах Пупка впервые услышал о Фрейде, и пытался строить свои образы по фрейдовским схемам. Ему был бы нужен хороший редактор, но он не позволял никому менять в своих сочинениях ни запятой.

Однажды, когда я был редактором в небольшом литературном журнале, он принёс мне рассказ, который начинался фразой: «День был облачным, но небеса лояльны». Я полюбопытствовал, что он имеет в виду под «лояльностью небес», и его зрячий глаз сверкнул злобой и подозрительностью: «Не морочь мне голову своим буквоедством. Печатай как есть, или убирайся ко всем чертям!»

Он схватил рукопись и выбежал на улицу.

В Америке он прожил сорок лет, но усвоил лишь несколько английских слов и никогда ничего не читал, кроме идишных газет.

«Психологию» он называл «писхологией». Кто-то пошутил, что из ошибок Пупки можно бы составить словарь. Но случалось, он произносил слова, достойные мудреца. Жил он в Браунсвилле и детей не имел.

Мне рассказали, что у его жены растёт густая борода, которая была когда-то чёрной, а теперь поседела. С женой он нигде не показывался. Почему она не сбреет эту бороду, никто не знал.

Я давно научился ничему не искать объяснений в своём кругу. Комик еврейского театра, сыпавший солеными шутками, вдруг ударился в набожность, отрастил пейсы и поселился в иерусалимском квартале «Меа Шеарим» среди самых неистовых богомолов.

Ортодоксальный раввин развёлся с женой, бросил синагогу и стал коммунистом. Две учительницы иврита развелись с мужьями и стали жить в лесбийской любви. Даже внезапное богатство Пупки не слишком удивило бы меня, но он не давал нам забыть о себе. Каждый день он приходил с рассказами о своих новых финансовых успехах и советами, как лучше вложить сбережения.

Однажды он похвастал, что критик Габриэль Вейц пишет о нём книгу. Этому невозможно было поверить: Вейц при каждом удобном случае отзывался о творениях Пупки в высшей степени пренебрежительно и называл его невеждой, доморощенным философом и вралём.

Мы все спрашивали: «Как такое возможно», а Пупка подмигивал слепым глазом и хитро усмехался: «Не подмажешь, не поедешь». И добавлял к этому изречение из Талмуда: «Деньги очистят и безродного».

Пупка говорил прямо: «Всех этих литературных придир можно купить за грош». Он, Пупка, подошёл к Габриэлю Вейцу по-деловому:

«Скажи друг, сколько ты за это возьмешь?», и критик назвал цену: пять тысяч долларов.

Мы были шокированы: Вейц имел репутацию серьёзного писателя, и решили, что Пупка нас дурит. Но вышел журнал с очерком Габриэля Вейца о Бендите Пупке — говорилось, что это отрывок из большой работы. В нём Вейц писал о Пупке как о классике, назвал его гением и распространялся о большом значении Пупки для еврейской литературы на идиш. Выходило, что Пупка не врал: Вейц действительно продался за пять тысяч долларов.

Я спросил Пупку:

— Зачем ты устраиваешь эти штуки? Что за радость от такой славы?

Он объяснил:

— За всё надо платить. Если у тебя есть жена, ты должен её содержать, иначе она подаст на тебя в суд. Если у тебя есть любовница, надо водить её по ресторанам, платить за гостиницу и осыпать подарками. Если ты не будешь помогать своим детям, они станут твоими врагами. Рано или поздно каждый пришлёт тебе свой счёт. Почему же со славой должно быть иначе?

Ещё он сказал:

— Ты тоже когда-нибудь станешь меня восхвалять.

От этих слов меня передёрнуло, и я ответил:

— Я о тебе хорошего мнения, но в мире нет таких денег, чтобы я стал о тебе писать.

Он засмеялся и тут же посерьёзнел:

— Даже за десять миллионов?

Кто-то за столом заметил:

— Бендит, ты сам портишь своё дело. Раньше или позже он всё равно о тебе напишет.

— Как знать, всякое случается, — сказал я. — Но пока с этим кончено.

Пупка кивнул:

— Всё-таки, если бы ты знал, что хороший отзыв обо мне обеспечит тебе благополучную жизнь до конца дней, что тебе не надо будет корпеть над своими статейками и ты сможешь уехать куда-нибудь в Калифорнию, ты бы задумался: такой ли большой грех сказать, что у Бендита Пупки есть талант?

— Это не грех, и у тебя действительно есть талант. Но раз ты стал подкупать критиков, я не напишу о тебе ни за что на свете.

— А если бы кто-то приставил тебе пистолет к