Борода - Исаак Башевис-Зингер
— Да, умирать из-за этого, пожалуй, не стоит, — согласился я.
— Ну ладно, ешь свой рисовый пудинг: я пока что не предлагаю тебе и десяти тысяч — ты согласишься на много меньшее, и он засмеялся, показав чёрные и кривые, как ржавые гвозди, зубы.
Прошёл год — может, чуть больше или чуть меньше. Однажды я зашёл в тот кафетерий и сел за свой привычный стол. Немного поболтали о чьих-то стихах в журнале. Один сказал — действительно гениальные строки, другой — что пустозвонство. Дискуссия занимала нас какое-то время, и вдруг баснописец спросил:
— Вы слышали о Пупке?
— А что с ним случилось?
— У него рак.
— Таков конец любого везения, — философски заметил кто-то.
Мы ели рисовый пудинг, пили кофе, и рассуждения о том, были ли строки прекрасны или жалкой компиляцией, как-то перестали нас волновать. Кто-то заметил:
— Мы уходим, а молодые писатели не появляются. Через двадцать лет никто и знать не будет, что мы когда-то были на свете.
— А если бы и знали, что нам с этого?
Немного погодя я отправился домой на свою холостяцкую квартиру. Стол бы завален рукописями, рассказами и романами, которые я не мог довести до конца. Все покрылось пылью. Раз в неделю у меня убирала негритянка, но прикасаться к бумагам я ей запретил. Она была старая и еле двигалась. Часто, когда она приходила, я платил ей за день работы и отправлял домой, потому что видел, что неё нет сил. Я боялся, как бы во время уборки её в моей квартире не хватил удар.
В тот день я лёг на диван и стал читать письмо двухлетней давности: которое обнаружил, роясь в нагрудном кармане. Адрес отправителя уже невозможно было разобрать. Кто-то постучал. Я открыл и увидел нечто кошмарное: под дверью стояла женщина в ветхом черном платье, мужских ботинках, шляпе, и с седой бородой.
Она опиралась о палку. Я сразу понял, что это и есть жена Пупки.
Я испугался, что наблюдательные соседи заметят её, и будет большой повод для смеха.
— Зайдите, миссис Пупка, — пригласил я.
Она посмотрела с удивлением. Сперва в дверь вошла её палка.
Гостья произнесла мужеподобным голосом:
— У вас не работает лифт.
— Извините, дом старый. Присядьте, пожалуйста.
— Можно, я закурю.
— Да, конечно.
Она достала сигару и зажгла. Быть может, это мужчина, подумал я. Но у неё была высокая грудь. Вероятно, гермафродит...
Она сказала:
— Мой муж тяжело болен.
— Да, я слышал. Мне очень жаль.
— Виновник его болезни — вы! — решительно произнесла она.
Потрясённый, я переспросил:
— Что вы сказали?
— Я сказала то, что сказала. Вы когда-то заявили ему, что не станете о нём писать ни за какие деньги. Вы просто поднимали себя в собственных глазах этой болтовнёй, но есть поговорка: «Побои забудутся, а слово запомнится». Вы ранили его этими словами больнее, чем можете себе вообразить. Разве он этого заслужил?
У моего мужа большой талант. Габриэль Вейц даже называл его гением. Бендит о вас высокого мнения, и когда вы сказали, что не станете о нём писать, его это сильно ранило. Вы даже представить не можете, как это его задело. Он пришёл домой совсем жёлтый. Я спросила его, в чём дело, и он сперва не хотел ничего говорить, но я из него вытащила. Вы мне не поверите, но с того дня он перестал быть самим собой. Раньше он тоже болел, но радовался жизни, строил планы на годы вперёд, а с того дня не притронулся к перу. У него начались спазмы в животе...
— Быть не может, — прервал я её.
— Бог свидетель — это правда.
— Я — не критик, а Вейц уже написал о нём целую книгу.
— Он не слишком высокого мнения о Габриэле Вейце. Мы все знаем, кто такой Вейц: эрудированный зануда. В нём только ум — ни капли чувства. А разбирается в литературе, как моя левая нога. Не думайте, что так легко провести Бендита. Он, может быть сам себя обманывает, но знает, где правда. Вы — другой человек. Он читает каждое ваше слово. Иногда мы читаем ваши рассказы вдвоём. Мы оба плохо спим по ночам. Вот так лежим ночью, и когда бы речь ни зашла о вас, он всегда говорит одно и то же: «Это — гений».
И вот вы нанесли ему такой удар. Он гораздо чувствительнее, чем вам кажется. Литература для него — вся жизнь. Я с ним уже больше сорока лет. Вы представляете себе, что значит — разделить сорок лет жизни? Он читает мне каждую свою строчку. Если у него в работе возникает какая-то сложность, он всегда обращается ко мне.
У нас нет детей. Наши дети — это его работа. Вы ничего ни с кем не делили, и таких вещей не поймёте. Простите меня, но вы описываете страсть, а не любовь, которая готова к жертвам и зреет с годами. В этом смысле Бендит на десять голов выше вас. У вас есть пепельница?
Я принёс пепельницу, и она стряхнула сигару. Она подняла брови, и я увидел её тёмные глаза: одни огромные зрачки. Такими вот должны были быть глаза у ведьм, слетавшихся на шабаш в субботнюю ночь, когда их сжигали на костре.
— Почему вы так на меня смотрите? Я женщина, а не мужчина.
— Могу ли я поинтересоваться...
— Я знаю, о чём вы хотите спросить. Я отрастила бороду, когда была ещё молодой. Вы мне не поверите, но тогда я была красивой. Я пыталась её сбрить, даже выжечь, но чем больше я старалась, тем быстрее она отрастала. Думаю, я не одна такая: тысячи женщин имеют бороду. Борода — не только мужская привилегия.
Когда я повстречалась с Бендитом, он поцеловал меня в щёку и воскликнул: «Зельда, у тебя растёт борода!» Это возбудило в нём странное вожделение. Он влюбился в мою бороду. Не верите? Я и сама не верила, но он мне прямо так и сказал. Он был готов на мне жениться, но при условии, что я отпущу бороду. Непросто было пообещать такое. Я думала, что он спятил.
— Может быть, у него гомосексуальные наклонности? — предположил я.
— Так и знала, что вы это скажете. Все это говорят, а от вас я ожидала чего-то более оригинального. Нет, он не гомосексуалист, но у людей бывают особенности, которые не объяснить никакими теориями. Мне не просто было согласиться: это значило бы остаться в полном одиночестве. Когда моя мама зашла навестить нас
