Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай
К концу весны волы отощали — осталась одна кожа да кости. Да и я сам выглядел не лучше. Деньги уже не помещались в кошель, по дому соскучился — сил нет. Работал я до седьмого пота, а распоряжаться деньгами не смел. Только и решился купить жене — сафьяновые сапожки с разноцветными узорами на трехслойной подошве да отрез бархата, себе — китайской чесучи на дэл и серебряные ножны, тестю привез несколько бутылок водки, теще — шелк на дэл, окрестной детворе — сладости.
Все остальные деньги — тысячу янычанов — отдал теще, но она, даже не пересчитав их, небрежно бросила в свой красный, обитый латунными гвоздями, сундук.
— Себе что получше привез, а нам со стариком ничего путного купить не удосужился, — ворчала старуха. — Вот так выкормишь телка, а он тебе в благодарность телегу сломает. Но пока я жива, по-твоему в доме не будет, — бранилась она.
Бума не стерпела и вмешалась:
— Хватит вам, мама. Он же круглый год работал, в жару, в стужу. Дома родного не видел. Тысячу янычанов привез, а вам все плохо.
— Ах, вот оно что! Ты, значит, вместе с этим голодранцем хочешь родителями помыкать? Да не будь ты такой дурой, давным-давно вышла бы замуж за богатого да знатного, был бы полон твой хашан скота, а дом — работников. Эх, да как говорится, пустишь собаку к столу, не сетуй, что стол в грязи. Так тебе и надо. А уж если выбрала в мужья нищего, иди на все четыре стороны, чтоб глаза мои тебя не видели. Лучше вовсе бездетной быть, чем иметь такую дочь, — крикнула старуха и выскочила из юрты.
Тесть, до сих пор молча потягивавший водку, обращаясь ко мне, сказал:
— Что с бабы взять, сынок. Не обращай на дуру внимания.
Ночью, прижимаясь ко мне, Бума плача говорила:
— Миленький ты мой, они же пользуются тем, что мы любим друг друга, хотят, чтобы ты на них всю жизнь спину гнул. Что нам за родителей держаться? Проживем и без их добра. С тех пор как мы поженились, ты и десяти дней дома не пробыл. Мне же без тебя так плохо, парни проходу не дают. Зачем тебе вдали от дома мыкаться? Работаешь, из сил выбиваешься, весь заработок им отдаешь, а они в ответ нас вон гонят.
У меня будто пелена с глаз упала. Друзья-то, оказывается, правы были. А старый князь себе на уме. Понял, что при народной власти прежние чины и звания ничего не стоят. В партию вступил — авось не сместят с должности хошунного правителя. Покровителем бедняков заделался. Подозревал, что мы с Бумой все равно поженимся, вот и решил сыграть роль благодетеля: помогу, мол, ее сосватать, если получишь звание начина. А Няндаг и не думал противиться. Он размышлял так: «Чему быть — того не миновать. Зато будет у меня даровой работник». А может быть, они и, правда, сговорились.
Тут Бума встала, умыла заплаканное лицо холодной водой и решительно сказала:
— Все, Наван! Уедем с тобой отсюда куда-нибудь подальше. Погрузим на телеги юрту, возьмем пару дойных коров и откочуем. Завтра же откочуем. Если родители захотят — разыщут. А нет — будь что будет. От судьбы не уйдешь. Отцу ты, словно старому мерину, — недоуздок, а матери, будто дикой кобыле, — путы. Достаточно мы терпели. Завтра же откочуем…
Подоспел ужин, и Наван-гуай снова прервал свой рассказ. За ужином мы смотрели вечерние телепередачи: показывали обзор новостей, программы из Москвы и Ленинграда.
Наван-гуай диву давался:
— Ну чем не чудеса! Сидишь себе дома, а видишь все, чем живет далекий народ. Разве не удивительно?!
Передачи продолжались до полуночи. Наван-гуай остался у нас ночевать, и жена постелила нам в одной комнате, налила в термос чаю с молоком.
— Время позднее. Вы, дядя Наван, ложитесь спать, а то муж вам всю ночь покоя не даст своими расспросами, — сказала она, выходя.
Наван-гуай усмехнулся.
— Так ведь и мне поговорить охота. Вот так рассказываешь и будто снова видишь молодость. Это тебе завтра на работу, а мне спешить некуда, — сказал старик.
— У меня отпуск. Пока сон не сморит, вы еще о многом рассказать успеете, так ведь?
Наван-гуай закурил трубку и кивнул головой.
…Я не стал спорить с женой, даже был рад такому решению. А тестю с тещей сказал на прощанье так: «Скот пасти лучше поближе к воде, а жить — подальше от родни».
Стал я настоящим главой семьи, и пошла у нас жизнь своим чередом. Выращивал скот, ходил с караванами. Охотился, пробовал и торговать. Достаток в доме прибывал, скота стало больше. Через год родилась у нас дочь. А потом довелось мне быть и начальником бага (оказала такое доверие народная власть), был и агентом первого кооператива, и разъездным продавцом, за всякую работу брался, чтобы прокормить семью.
— Наван-гуай, простите мне мое любопытство, но почему земляки называют вас Тасга Наван?
— Ха-ха-ха, — рассмеялся старик. — Тут вот какая штука. В нашей округе было много Наванов, ну и, видно, чтобы отличать их друг от друга стали им давать прозвища: Наван-селезенка, Наван-шея, Наван-дергун, лишний Наван, глухой Наван, кривой Наван, и так далее и тому подобное. Клички очень точно характеризовали человека, остро подмечая какую-нибудь его отличительную особенность, и потому прилипали намертво.
Кто меня таким прозвищем наградил, не знаю. Только я теперь и сам говорю: «Если приедешь в наши края и захочешь меня найти — спроси Тасгу Навана». Раз уж так прозвали — куда денешься. Раньше-то люди невежественные были. Вот и давали друг другу клички. Сейчас этот обычай, считай, перевелся.
Вообще-то слово «тасга» тибетского происхождения и связано оно с ламами Цаньдского монастыря в Да Хурэ, которые каждый год выбирали новое место для соревнования ученых знатоков сутр и ставили там жертвенные обоны. Они, кстати, и до сих пор называются тасгинскими. Так что само слово пошло от лам, а кому оно из наших земляков на ум взбрело, не знаю. У нас это слово понимают как «болтун».
А пристало оно ко мне вот почему. Когда мы перекочевали с Бумой в те места, я однажды рассказал своим новым землякам о том, как боролся с Гончигом и Сандагом, и объяснил, почему одного прозвали Волком, а другого — Быком, но они посчитали меня лгуном и подняли на смех. Тогда я обозлился
