Настроения - Луиза Мэй Олкотт
– Продолжай. Я внимательно тебя слушаю.
Сознавая, что больше не в силах полностью управлять его волей, она посчитала за лучшее склониться перед ней ради своей любви к нему.
По лицу Уорика скользнула презрительная улыбка. Он поймал взгляд Оттилы и быстро продолжил, не делая пауз для выбора слов помягче и не смягчая остроты́ ситуации, ибо, наоборот, вдохновлялся решимостью назвать наконец вещи своими именами, хотя, даже резко обрушиваясь на сладкую фальшь, которой Оттила так долго его обволакивала, не утрачивал пылкого сердца и душевного благородства.
– Я мало о таком знаю и еще меньше склонен узнать, но, думаю, немногие влюбленные прошли через то же, что мы с тобой, или нечто похожее. И женщин столь властных, как ты, мне встречать никогда еще не приходилось. Я тоже из тех, кто привык руководствоваться только собственной волей. Это главная сила, которой мы с тобой в равной степени обладаем. И, как короли с королевами оставляют на время титулы за порогом личных апартаментов, давай-ка и мы сейчас снимем маски и предстанем друг перед другом такими, как нас видит Бог. Наша помолвка должна быть расторгнута, и, позволь, я тебе сейчас объясню почему.
Три месяца назад я приехал сюда, спасая разум и кровь от холода арктической зимы, но мне стало от этого только хуже. Огонь, разведенный в попытке растопить лед, выпаривает из меня добродетель, я лишусь ее окончательно, если немедленно не погашу пламя. И я намерен его погасить. Потому что приверженность заповедям ничего не стоит, если в душе ежедневно их нарушаешь.
Он умолк, будто бы усмиряя великодушием слишком яростные слова, которые едва не произнес, и, когда снова заговорил, в его голосе слышалось больше укора, чем гнева.
– До знакомства с тобой, Оттила, я любил из всех женщин на свете одну только мать. Расположения прочих не добивался. Обходился без дружбы с ними и без любовниц. Вел жизнь аскетичную, как монах. Довольствовался свободой своей и работой. Позволь же и дальше мне сохранить независимость. Разве мало вокруг мужчин, которым, в отличие от меня, духовное рабство не покажется тягостным? Неужто лишь я один представляюсь тебе достойным неукротимой твоей жажды власти?
– Разве я добивалась тебя, Адам?
– Да. И вынужден отдать должное твоему искусству скрытого покорения. Ты избегала меня, вынуждая искать тебя и спрашивать почему. Беседы, которые у нас завязывались как бы сами собой, были полны виртуозных женских уловок. Ты с настойчивостью завоевателя приманивала меня множеством средств. Вела себя со мной так, что встречи с тобой стали казаться мне освежающим ветром в душном климате страстей. Скрывая истинную свою суть, прикидывалась человеком, который мог меня неизбежно расположить. Мои убеждения ты встречала восторженно. Поддерживала мои амбиции с таким сочувствием, что твоя искренность не вызывала у меня сомнений. Делала вид, будто так же, как я, презираешь фальшь. Ты казалась очень серьезной и жаждущей поступать правильно. Идеальной спутницей для мужчины, который ищет себе не игрушку, а соратницу. Сколько же воли, ума, сил и выдержки тебе потребовалось, чтобы осуществить такой план. Как хорошо изучила ты добродетели, наличие у себя которых так умело разыгрывала. Сложись по-другому, не оказался бы я в таком положении, как сейчас.
– Твоя похвала мной заслужена, несмотря на то, что высказываешь ты ее далеко не почтительно.
– Больше похвал не будет. А если я непочтителен, то потому, что презираю обман, в который ты хитростью заманила меня, заставив впервые с презрением отнестись к самому себе, и напиток этот горек. Прислушайся же, отнесись к словам моим как к моему оправданию и одно учти, а другое прими. Ты действительно мне представлялась такой, какой хотела казаться, пока под неискренним твоим дружелюбием мало-помалу не начала проглядывать истинная твоя цель – покорить, подавить, сделать мужчину безропотной своей собственностью. Ты пленяла мой взгляд своей красотой, слух – мелодичностью своего голоса, гордость – тонко сплетенной лестью. Мне становилось все интереснее с тобой. Я гнал от себя призыв лучшей части своей: «Уезжай!» – и по-прежнему оставался. Ты же исподволь, осторожно подводила к решительному удару, когда, будто бы принося как великую жертву девичью свою скромность, призналась в любви ко мне, которую больше не можешь таить. Точно вишенкой увенчала готовый торт.
Смуглые щеки Оттилы заалели краской стыда, в глазах блеснул гнев, и она, не сумев сдержать свой мятежный дух, ответила:
– Тогда получи от меня своим же оружием – голой правдой. Твоя непокорность была так сильна. И да, я старалась намеренно. Старалась ее потушить всеми силами.
– Правда так правда, – откликнулся Уорик. – Смотри же и на меня, в лучшем и в худшем виде.
И, бросив с восхитившей Оттилу отвагой себе под ноги гордость, он заставил ее понять, что она теряет его именно из-за своей неспособности к тому же.
– Не стану прикидываться и отрицать очевидное. Напротив, искренне признаю вопреки тому, что всегда считал себя сильной натурой: чары твои меня покорили. Узнай, к своему удовольствию, сколь для меня ни трудно такое произнести, а еще труднее – чувствовать. Протягиваю тебе свою откровенность как милостыню, но помни: мы вместе остались в проигрыше. Ведь из всех чувств, что питают твое бурное сердце, самое сильное у тебя ко мне, оно-то тебе и станет возмездием. Ты сама его навлекла. Окрыленная первым успехом, который показался победой, ты слишком быстро забыла об образе, в который сперва так тщательно облачилась – чтобы привлечь меня. Я показался тебе уже достаточно ослепленным любовью, но любви-то не было, и этот последний месяц дал мне возможность попросту разглядеть тебя истинную. Женщину сильных страстей и слабых принципов. Жаждущую любви и сосредоточенную на удовольствиях. Искусную лгунью, с легкостью подавляющую в себе лучшие, но запущенные качества души. Оттила, я не верю тебе. Не уважаю себя за ту страсть, которую ты во мне пробуждаешь. И решительно не готов подчиниться власти, которую ты пытаешься надо мной утвердить.
– Ты уже не сможешь без нее. Слишком поздно.
Едва эти слова сорвались с ее уст, как она осознала их опрометчивость. Строгое и серьезное лицо Уорика полыхнуло негодованием, кулаки добела сжались. В глазах сверкнул стальной блеск. Губы скривились, как в сожалении о допущенной прежде слабости. И голосом, нарочито тихим, за которым прятался обузданный гнев, он произнес:
– Слишком поздно? Ну нет. Пусть даже бы нам предстояло час спустя венчание, я все равно бы решился нарушить клятву, и Бог бы меня простил. Потому что никто не имеет права обречь себя на пожизненную ложь. Ты превращаешь мой отказ от такого проклятия в тяжелую битву. Ладно, коль дружба твоя со мной нечестна, а
