Где сливаются реки - Мэри Элис Монро
Отец покачал головой и прогундосил что-то себе под нос. Раздался голос Хью:
– Это моя вина, сэр. Я вызвал Элизу на состязание.
Папа грозно воззрился на юношу:
– Дурень проклятый!
– Да, сэр. Извините, сэр.
Я затаила дыхание.
– Видал, как резво мчался Капитано? – вмешался Хейворд, отвлекая папино внимание.
Отец коротко кивнул и перевел взгляд вдаль. Он с трудом сдерживал улыбку.
– Зрелище было хоть куда.
– Капитан и не на то способен, – заверила я. – Он обожает быстрый бег. Мне совсем не пришлось его подгонять. У него есть душа!
Отец ничто так не любил в лошадях, как душу. Глаза у него блестели, пока он слушал мою речь, взглядом он пожирал прекрасного гнедого скакуна. Я знала, что именно на это отец и надеялся, а потому мне было в радость показать ему, что опасения напрасны.
– Капитано еще молод, – хриплым голосом вымолвил папа, – и нуждается в объездке. Ты отлично прокатилась, Лиззи. – И неохотно добавил: – У тебя талант.
Я просияла.
Отец повернулся к Хейворду.
– Ты начнешь объезжать Капитано. Будешь учить его разным аллюрам. Он готов к дрессировке.
Это был жестокий удар.
– Но Капитан – мой конь! – возмутилась я. – Его приручила я!
Папа обернулся, ласково посмотрел на меня и снисходительно улыбнулся.
– Верно, дорогая. И ты хорошо справилась. Просто превосходно. – Он ненадолго умолк, поудобнее устраиваясь в седле. А когда снова посмотрел на меня, улыбка уже погасла. – Но это не твой конь, а мой. И в скачках на нем будет участвовать твой брат.
– Но, папа…
– Капитано должен победить, и точка. Это его работа, понимаешь? Показать миру величие каролинской болотной породы. Он обязан победить, чтобы за случку с ним платили достойные деньги.
Я открыла было рот, чтобы возразить, но Хейворд едва заметно качнул головой, давая понять, что мне стоит придержать язык. Я сникла и еще крепче сжала в руках поводья.
– Да, сэр. Поеду домой.
И я направила Капитана по лесной тропе в обратный путь, а мой недавний триумф остался на лугу, в безвозвратном прошлом.
Под сенью леса было нежарко, в воздухе витал землистый запах перегноя. Этот умиротворяющий аромат успокаивал нервы. Покачиваясь в седле, я ощущала, как утреннее напряжение постепенно спадает. Мне уже было стыдно за слезы, навернувшиеся на глаза. Я бранила себя за глупость. Главное, что Капитан получил шанс вырваться из загона и поскакать на воле. Я помогла славному жеребчику показать, на что он способен. Пускай я девушка и по этой причине не смогу участвовать в скачках, зато способна вселить в Капитана уверенность, необходимую для победы. Я готова была сделать это ради него. Ради папы. Ради Мэйфилда.
Рядом со мной трусил на своей мышастой Хью. Какое-то время мы ехали гуськом, и широкие конские копыта глухо постукивали по земле. Неподалеку на сосне распевал мелодии из своего пространного репертуара пересмешник. Я слушала его пение и думала, что он не требует никакой благодарности за свое проникновенное искусство и поет лишь удовольствия ради. Это был хороший урок.
Наконец мой спутник заметил:
– Никто и никогда не сумеет объездить этого коня лучше, чем ты.
Я оглянулась на Хью. Его голубые глаза с тяжелыми веками взволнованно сверкали. Смущенная, я смогла лишь выдавить из себя:
– Спасибо. – Затем преданность брату взяла верх. – Хейворд как наездник даст мне фору.
– Твой братец неплох, отдаю ему должное. – Мой спутник улыбнулся. – Но мне он не чета.
Настала моя очередь улыбаться. Во взгляде Хью сквозило товарищеское участие.
– И тебе тоже, – добавил он. – Во всяком случае, этот жеребец ему не по зубам.
– Посмотрим, – сказала я, уже смирившись со своей судьбой.
– Я знаю, как ты рыбачишь, как ездишь верхом. Неважно, кто ты, парень или девушка, – по моему разумению, тебе нет равных.
Голова у меня пошла кругом. Я смотрела вперед, на листву и стволы деревьев, но ничего не видела. Капитано мерно переставлял ноги, а я молча покачивалась в седле, но сердце выпрыгивало из груди. Я знала: даже если Хью Родс когда-нибудь назовет меня красивой или сложит в мою честь поэму, это оставит меня равнодушной, поскольку ни одна его похвала не прозвучит в моих ушах такой же музыкой, как нынешняя.
Глава 13
Виргинский филин (Bubo virginianus) – североамериканская птица из семейства настоящих сов. Второе название, большой рогатый филин, получил из-за длинных пучков перьев («перьевых ушек») на голове. У виргинского филина огромные глаза, не двигающиеся в глазницах. Совы – крупные хищные птицы с размахом крыльев до полутора метров – моногамны, отличаются высокой степенью территориальности и обычно занимают одну и ту же территорию годами.
1913
В сентябре, с наступлением золотой осени, наши «золотые мальчики» Хейворд и Хью, по семейной традиции, уехали в Чарлстон, в Портеровскую военную академию[17]. Как правило, сыновья плантаторов учились в колледжах Лиги плюща на Востоке. Чарлстонское учебное заведение, готовившее юношей к поступлению в университет, таким образом, являлось необходимой ступенью образования.
Мистер Коксволд вовсю оплакивал исход Хейворда из учебной комнаты и тяжко вздыхал каждое утро, когда мы начинали занятия с чтения стихов. Впрочем, Лезэну это задание было уже по плечу. Он вкладывал в декламацию гораздо больше пафоса, чем Хейворд. При чтении киплинговской «Заповеди» на последней строчке – «Тогда, мой сын, ты будешь Человек!»[18] – Лез драматично воздел руку к небу, чем довел нас с Кави чуть ли не до истерики.
Мы продирались сквозь учебный год, точно волы на пашне, взрыхляющие твердую, неподатливую почву. Я и Кави продолжали выполнять возложенную на нас обязанность и оставались после уроков, чтобы убрать в учебной комнате. Стряхивая мел со щеток для очистки доски, выгребая золу из камина, стирая пыль и подметая, мы трещали без умолку, как две сороки. А покончив с уборкой, могли спокойно обследовать книжные полки.
В зимние холода Кави с маминого разрешения нередко оставалась в Мэйфилде ночевать. Мы коротали свободное время, устроившись у жарко натопленного камина или примостившись на кухне рядом с теплой чугунной плитой, у которой возилась Клементина, и болтали обо всякой чепухе. Чтение чужих книг подтолкнуло нас к сочинению собственных. Не ставя никаких пределов воображению, мы выдумывали истории о потерявшихся принцессах, потерпевших кораблекрушение у необитаемых островов, или лесных феях. Кави теперь была мне больше чем подруга: мы стали родственными душами. Я могла делиться с ней чем угодно и знала, что она сохранит мои признания в тайне. Однако, в отличие от меня, Кави редко поверяла свои сокровенные мысли. Как любой близкий друг, она внимательно выслушивала меня, задавала вопросы, предлагала
