Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай
Наконец Дэндэв заговорил:
— Отбить надо бы косу-то, сынок. А то не больно много накосишь.
— Вы не накосите, а я накошу, — дерзко ответил я.
Вскоре мы отправились на луга, разделившись на группы. Нас с Дэндэвом оставили возле овражка.
— Ну как, сынок, под гору начнем косить или в гору? — спросил старик.
— Решайте сами, мне все равно.
Дэндэв решил начать снизу. Он снял дэл и начал косить. Я шел следом. «Ну погоди, зловредный старикашка, — думал я, — сейчас увидишь, с каким косцом имеешь дело. Уж я тебе не дам передышки, пятки буду подрезать».
Коса мягко, ровно ходит из стороны в сторону, слышится лишь тихий посвист, будто шум набегающей на берег волны. В небе, чуть подернутом дымкой, заливается жаворонок. Неподалеку на скале неподвижно застыл коршун. Сверкает на солнце лезвие косы, с каждым взмахом слева от меня ложится аккуратная кучка скошенной травы. Валок получается ровный, как после комбайна. Из-под косы во все стороны со стрекотом разлетаются кузнечики. Вжик, вжик — коса срезает грубые стебли остреца.
Через несколько прокосов Дэндэв остановился передохнуть. Он снял шляпу, обнажив лысину, от которой шел пар, потом достал из кармана платок и, утерев пот, присел. Он снял и протер очки, закурил. А по щекам и по лбу по-прежнему струятся ручейки пота. Я пристроился рядом, собираясь отбить косу.
— А ты умеешь отбивать? — спросил Дэндэв.
— Конечно, умею. Меня отец научил.
— А-а! — протянул старик и больше не сказал ни слова.
Отбив косу, я направил лезвие бруском, потрогал пальцем, достаточно ли острое.
— Хороша у тебя коса, — сказал Дэндэв, — только точить ее надо как следует. Смотри, лезвие почти не стачивается — отличная сталь!
Я поднялся, опираясь на черенок. «Этот овражек мы быстренько обкосим, — думал я. — Никто не сможет сказать, что я ленивый. Наоборот, все будут говорить: «Вот, мол, у работящего отца и сын — хороший работник». И я снова начал косить, чтобы до жары пройти еще несколько прокосов. Сделал один прокос туда, другой прокос обратно. Дошел до Дэндэва, который все еще с наслаждением курил.
Не прерывая работы и не глядя на своего напарника, я начал было следующий прокос.
— Ты слишком высоко держишь ручку, сынок, — окликнул меня старик. — Возьми пониже — легче будет. А то надолго тебя не хватит.
— И верно, возьму, пожалуй, пониже. Спасибо!
До полудня мы выкосили весь овраг. Солнце стало здорово припекать. Скошенная трава источала резкий аромат, в кустах стрекотали кузнечики.
— Что-то пить захотелось, сбегай-ка за водой, сынок, — обратился ко мне Дэндэв.
С котелком, в котором утром мы кипятили чай, я побежал к речке. Вернулся, гляжу — Дэндэв отбивает мою косу.
— Немножко погнулась она у тебя, — сказал он. — Сейчас выправлю, будет сподручнее. А ты неплохо косишь. Я даже не ожидал. Думал: ничего-то он, наверное, не умеет.
Сказал он это так, что мне было совсем не обидно.
Отец был мастер на все руки. Работник отличный, и люди его уважали. А если спросят его мнение о чем-нибудь, склонит, бывало, набок седую голову, внимательно приглядится и скажет свое суждение. Как говорится, редко, да метко. И уж за что ни возьмется — сделает с душой, на совесть. Никто лучше отца не умел выделывать сыромятную кожу! А кто лучше, чем он, мог смастерить телегу?
— Мой отец всякую работу делать умел, — сказал я вслух.
— У-гу, — невнятно протянул задумавшийся о чем-то Дэндэв. Потом сказал: — Да, покойник был человек работящий. Тебе было с кого пример брать.
Он заткнул трубку за голенище и встал. Теперь мы начали косить за оврагом. Выкосили терраску, скудно поросшую острецом, обошли место чьей-то зимней стоянки. Время от времени налетали порывы ветра. Тогда на склоне горы начинали шуметь деревья, волнами колыхались травы. Терпкий сладковатый аромат разнотравья смешивался с запахом старого навоза на зимнике. На склоне горы то и дело мелькали суслики. Они прыгали и резвились, смешно задирая свои хвостики. А вон, возле куста, застыл любопытный тарбаган.
Сделав с десяток прокосов, мы снова присели отдохнуть. Был полдень, и солнце пекло нещадно. Вдали, возле нашей палатки, поднимался дымок. Кто-то махал нам оттуда белой рубашкой.
— Зовут, — сказал Дэндэв. — Пойдем, попьем чаю. Только я сначала покурю. — Он хотел подняться, но неловко подвернул ногу и упал на траву, далеко вытянув свои длинные ноги. И, лежа на земле, продолжал:
— Хангайцы привыкли, что вокруг полно травы. На бедный луг они и не посмотрят — тьфу! А для жителя Гоби самая скудная травка — богатство. Каждую травинку готовы руками выщипать. Да ты, наверное, и сам знаешь? А вот мы почему не ценим того, что под ногами? Избалованы… Если луг не даст несколько телег сена, его и косить никто не станет. А ведь если обкосить каждый склон, каждую полянку в лесу, каждый овражек, сколько это сена выйдет! Э-эх!
Я помог старику подняться и дойти до палатки. После обеда велел ему отдохнуть, а сам пошел к оврагу — ворошить сено. Потом я косил, а Дэндэв копнил просушенное сено.
Во время одной из передышек я спросил Дэндэва, из-за чего он тогда поссорился с отцом. Он откашлялся и коротко сказал:
— Да так… Слава богу, в тот раз обошлось без драки. — И, немного помолчав, добавил: — Я тогда еще плохо знал его. Разве сразу поймешь, что за человек перед тобой. А отец твой на вид был суровый: брови насупленные, резкая речь. Мне он показался очень заносчивым. Но работать умел, тут ничего не скажешь. После его смерти все очень жалели о нем. Вот смотрю сейчас на тебя и вспоминаю твоего отца. Да, жаль его, очень жаль.
Он сокрушенно покачал головой. Мне стало ясно, что отец и Дэндэв просто не успели узнать друг друга и судили один о другом по первому впечатлению.
— Отец был человек мягкий, но всегда учил меня: «Если человек как мука — будь с ним как масло. А если он как нож — будь как кинжал».
Дэндэв бросил на меня взгляд:
— Вот как? Смотри-ка ты! А что еще говорил твой отец?
— А еще он часто повторял: «Коня пои с уздечкой, сына приучай к трудностям».
— Вот это верно. Хорошо сказано. Это
