Чужъ - Вадим Беликов
Добромир глянул на стражников. Боян ковырял мясо, глаза в тарелку. Хорь пережёвывал, челюсти ходили мерно. Никто не смотрел. Добромир поправил халат, прикрыл дерево. Поднял кубок, отпил. Улыбнулся мне — губы дрогнули и замерли. Я отвёл взгляд.
— Значит, стёкла у вас повсюду, — сказал я. — Такого нет ни в одной деревне.
— Да, — выдохнул Добромир.
— Что не так? — спросил Боян.
— Это похвала, — я нарезал кусок мяса.
— Хозяин всегда хотел жить в роскоши, лучше других, а мы только рады, — подхватил Хорь.
— А вы откуда сами? — я повернул голову к стражникам.
— Нанял нас хозяин, — ответил Хорь.
— От кого защищаться здесь, в глуши?
— Живёт богато, вдруг кто придёт богатство отобрать. — Боян пододвинулся чуть ближе. Глаза блеснули в тени бармицы.
— А вы вдвоём защитите, значит, — я выпил кваса. Кислый. — Служили где?
— Не твоё дело. Ты лучше о себе расскажи, откуда мордой такой вышел? — сказал Хорь.
— Негоже стражнику болтать за столом больше хозяина, разве нет? — спросил я.
Боян смотрел на меня, затем на Добромира. Староста смотрел в стол. Пальцы крутили кубок.
Во дворе звон стекла — острый, колкий. Стражники вскочили. Снаружи — женский крик, плач. Боян выбежал наружу. Хорь за ним. Служанка у печи выдохнула, побледнела, вцепилась пальцами в передник.
Добромир схватил меня за руку. Пальцы холодные, влажные.
— Помоги мне. Ты снился, дня три назад. — Пот тёк по его лицу, губы тряслись. — Девушка в белом приходила. Сказала тебя приютить. Поможешь? Спаси нас, молю тебя.
— Эти двое? — спросил я.
— Нет. Не только. В окнах живёт. В зеркалах. Говорит со мной.
— Что с твоими ногами?
Служанка смотрела в окно. Губы шевелились без звука.
— Идут. Добромир, Хорь возвращается.
— Отрезали ноги. Чтобы не убежал.
Дверь распахнулась. Хорь вошёл в дом, сел за стол. Размял шею — хрустнуло. За стенами женский плач стал громче, надрывнее.
— Что случилось? — спросил я.
— Мальчишка разбил окно. Игрался.
— Бывает и такое.
— Наказать надо, староста. — Хорь посмотрел на Добромира. Глаза из-под шлема — тяжёлые.
Добромир сглотнул. Кадык дёрнулся.
— Хорошо. Я накажу. Позже. Как гость уйдёт.
— Не позже. Сейчас.
Староста встал. Голову опустил, закивал — быстро, мелко. В зеркало на стене бросил взгляд.
— Мы… скоро будем, Лукьян. — Голос глухой. — Подожди здесь.
Хорь поднялся. Вдвоём вышли. Дверь закрылась. Боян остался сидеть. Спина прямая, руки на столе.
Я встал. Прошёлся по горнице. На полке — глиняные фигурки: конь, птица, баба с коромыслом. Рядом — книга в кожаном переплёте, закладка — сухой цветок. На стене — зеркало. Мутное, в свинцовом переплёте. Стекло старое, в разводах. Подошёл. Увидел комнату — стол, скатерть, остатки еды. Своё лицо. И спину Бояна. Он сидел неподвижно, смотрел в стену.
— Как наказывать будете? — спросил я.
— По нашим порядкам.
— Могу узнать про них?
— Руки по локоть отрезать. Стекло нынче стоит дорого.
— Справедливо. — Я взял с полки подсвечник. Железный, тяжёлый. Ножка литая, в виде змеи. Воск налип буграми. — Чтобы не повадно было.
— Рад видеть понимающего человека.
Я подошёл к столу. Поставил подсвечник рядом с Бояном. Железо стукнуло о дерево — глухо, увесисто.
— Но какая польза от юнца без рук?
— Таких, как он, много. Одним больше, одним меньше. В назидание.
— Ты прав. Любого можно заменить.
Я схватил его за шлем двумя руками. Рванул на себя — шея Бояна вытянулась, хрустнула. Ударил головой о подсвечник. Железо вошло в висок — глухо, влажно. Служанка взвизгнула, упала на пол, поползла в угол, загребая пятками.
Боян задёргался. Руки упёрлись в стол, пальцы скребли скатерть, сгребали в кулак. Ноги били под столом. Я надавил — голова ушла ниже, железо вошло глубже. Он захрипел, затих. Пальцы разжались. Скатерть сползла, потянула за собой миску. Та упала на пол, разбилась. Тишина. Служанка дышала в углу — часто, с подвыванием.
Зеркало блеснуло за спиной. Муть ходила в нём — как разводы по воде. Я подошёл ближе. Стекло подрагивало в переплёте.
— Не подходите, пожалуйста, — прошептала служанка из угла.
Я сорвал скатерть со стола. Накрыл зеркало. Ткань легла, скрыла муть.
Вышел на крыльцо. Толпа стояла полукругом. Мужики, бабы, дети. Молчали. В центре, у пенька, Хорь придавил мальчишку ногой к земле. Пацан лежал на брюхе, рука вывернута, пальцы царапали грязь. Топор в руке Хоря ходил по кругу — он точил его на весу, о камень. Искры сыпались на траву.
Рядом на коленях стояла женщина. Волосы распущены, платок сбит на плечи. Руки тянула к Добромиру, пальцы дрожали. Плакала без голоса.
Добромир стоял, отвернувшись.
Я прошёл через толпу. У стены дома стояло зеркало — битый кусок, в человеческий рост. Отражало мальчишку, прижатого к пеньку. Хорь кинул на меня взгляд. Замахнулся топором, на меня.
Мой серп срезал ему руку. Кисть упала на землю — пальцы ещё сжимали рукоять. Толпа закричала, брызнула в стороны. Бабы хватали детей, мужики попятились.
Хорь схватился за культю. Кровь хлестала между пальцев — толчками, чёрная на свету. Выл сквозь зубы. Остриё серпа вошло в горло. Рванул. Кадык разошёлся надвое — белое, красное. Он упал на спину. Топор выпал из мёртвой кисти.
Мальчишка вскочил. Подбежал к женщине, уткнулся лицом в подол. Она обхватила его, прижала к груди. Плакала уже в голос — громко, взахлёб. Добромир стоял, где стоял. Смотрел на тело Хоря. На меня.
— Господи, помоги нам, — Добромир упал на колени. Руки сцепил. Пальцы белые, тряслись.
Тучи сгустились над погостом. Капли упали с неба — редкие, тяжёлые, шлёпали по пыли. Воздух стал серым, потемнело, будто вечер наступил разом. Вдалеке, над полями, светилась ясность, но здесь, в деревне, тьма легла плотно.
— Что это? — спросил я.
Зеркало блеснуло. В мутной глубине что-то мелькнуло — из стороны в сторону. Задрожало. Рёв раздался по округе — низкий, утробный, из земли. Окна в домах замигали, зеркала, что лежали у стен, задрожали. Отражения в лужах поплыли рывками.
Я подошёл к зеркалу — здоровенному куску, что стоял у стены.
— Лукьян, не подходи! — крикнул Добромир.
Из стекла выплыло лицо. Огромное, во весь рост. Кожа, натянутая. Срослась в шею — длинную, как червь. Ни глаз, ни носа. Только зубы навыкат. Ровные, как у лошади, крупные, без губ. Тварь шевелила головой медленно — вправо, влево. Исчезла.
Рёв ударил снова. Из обломка вылетела рука — размером с бревно, без кисти, культя, обтянутая кожей. Врезалась мне в грудь. Боль —
