Чужъ - Вадим Беликов
Ручей обмелел. Вода текла тонко, журчала по камням. Я присел, ополоснул лицо. Холодная, свежая. Покалывало кожу. Вытерся рукавом. Достал из мешка новую бечёвку, прут ивовый, свежий, гнулся хорошо. Выбрал место выше по течению — там, где ольха нависала над водой, а на глине — птичьи крестики. Примял траву, вбил колышек. Петлю насторожил, проверил пальцем — ходит туго. Отряхнул колени.
Дальше по лесу пчёлы вились над дуплом, жужжали низко. Дятел долбил сухостой — стук разносился в голове. Ветер качал верхушки сосен, стволы скрипели. Воздух сухой, горячий, с горчинкой смолы. Под сапогами хрустела хвоя.
Третий силок был цел, но пуст. Четвёртый — сорван, бечёвка болталась на ветру. Я снял и его.
Голову приподнял. Трава мягко стелилась под стопой. Шаг лёгкий, не отсюда.
— Улова сегодня нет? — голос звонкий, с таким оттенком, который ласкает виски.
Я встал, оглянулся через плечо. Мара стояла рядом, руки за спину. Белое платье развивалось в такт движениям узкой талии. Волосы висели прямо, белые, как её чистое лицо.
— Сегодня пусто. — Я опустился к силку.
— Ты любишь охотиться?
— Для еды.
— Глупый вопрос задала. — Она подошла ближе. Босые ноги облепил мох. — Ты не в обиде?
Я подхватил силок подмышку.
— Нет.
Мы смотрели друг на друга. Голову склонила набок, наклонилась чуть ко мне. Улыбка лёгкая. Под глазами синева, будто не спит вовсе.
— Как Зоря поживает?
— Хорошо.
— Не страдает ли?
Я пошёл по тропинке в гущу. Она за мной.
— С чего страдать ей?
— Из-за тебя, наверное. Ты же не знаешь, как это — страдать. Да?
— Наверное, нет. — Сухая ветка хрустнула под сапогом. — Почему думаешь, что ей плохо?
— Ну, знаешь ли. — Она встала спереди, развернулась ко мне лицом, шла задом наперёд. — Вот два дня молчит она. Сон приснился ей ужасный. О тебе.
— Какой?
— А ты у неё спроси. Я забочусь о ней. Когда сон тревожный и беду знаменует, людям тяжело держать в себе. Пусть расскажет — легче станет.
— Я спрошу.
Лес кончился. Впереди полегло поле — стерня жёлтая, сухая, колосья уже сняли. За полем — деревня. Крыши, дымки, частокол. Солнце клонилось к закату, красило небо в рыжее.
Мара осталась у крайнего дерева, в его тени. Ветви играли по её телу — свет, тень, свет, тень.
— Ты переживаешь за неё? — Я прищурился.
— За тебя. Она твоя сестра, хоть и не по крови, но дорога тебе сильнее, чем я. Спроси её. Пусть груз упадёт с её плеч.
— Спасибо, Мара.
Я пошёл через поле. Силки висели на плече — бечёвки, прутья, пустые петли. Ветер дул в спину, гнал по стерне сухие листья. У околицы встретил старуху с вязанкой хвороста. Собака у колодца подняла голову, проводила взглядом.
Дом стоял на отшибе. Из трубы дым. Зоря во дворе развешивала травы на верёвке — пучки мяты, душицы. Увидела меня, подняла руку.
Я сел на корточки у крыльца. Разложил силки — бечёвки спутаны, прутья треснули. Взял один, размотал петлю. Пальцы работали сами: узел развязал, прут выпрямил, бечёвку перетёр меж пальцев — где протёрлась, заменил новой. Второй силок — колышек расщепился. Вырезал новый, заострил ножом. Третий — петля не держала. Подтянул.
— Зоря.
— Мм. — Она перебирала травы на верёвке. Голову не подняла.
— Что снилось тебе?
Замерла. Губы сжались. Глаза смотрели в лес вдалеке.
— Откуда ты знаешь? — Задрала голову, губы дрогнули. Взгляд скрылся.
— Мара сказала.
— Ну конечно. — Она усмехнулась. — Стоит тебе выйти ненадолго, она тут как тут.
— Она не так плоха, как ты думаешь. — Я стянул узел на последнем силке, отложил в сторону.
— Ты серьёзно? — Зоря посмотрела на меня. Глаза красным налились, влажные. — Она за тобой ходит, Лука. За душой твоей ходит. Думаешь, она друг тебе?
— У меня души нет. Я понимаю тебя: ты думаешь, что когда я верну её, Мара заберёт своё.
— Твоя душа — не её. Она твоя. — Зоря встала. Руки вытерла о край фартука. Пошла в дом.
— Зоря. — Я окликнул. Она встала у проёма. — Расскажи.
Сестра выдохнула. Не обернулась. Покачала головой. Платок перевязала, затянула потуже.
— Часть себя найдёшь ты в деревне гниющей. Бежать оттуда не может тот, кто проклят. Кто душу свою отдал в обмен на счастье, а вернуть не смог.
Я встал. Смотрел ей в спину.
— Душу отдал, а вернуть не смог… — повторил я. — Значит, мне туда.
Зоря подошла ближе. Лицо подняла — глаза серые, мокрые. Смотрела снизу вверх, не мигая. Губы сжаты. Морщинка меж бровей — глубокая.
— Лука…
— Я буду осторожен.
Снял кафтан. Взял доспех с лавки — пластины чешуйчатые, холодные, в заклёпках. Накинул на плечи, застегнул ремни под мышками. Меч ржавый закинул за спину — ножны ударились о позвонки. Серп повесил на пояс. Рукоять легла в ладонь, потом отпустил.
— Ты знаешь, где погост этот?
— Знаю. — Зоря отошла к столу, опёрлась пальцами. — На восток иди, через овраг, за Мёртвый ручей. Там, в низине, у болота. Давно оттуда люди не появлялись. Живут в глуши. Но староста у них богатый, добрый очень. Только не видели его давно.
Я встал у калитки.
— Я вернусь.
— В ночь пойдёшь?
— Да.
— Береги себя, пожалуйста. — Она подошла, обняла. Руки тонкие, но сжали крепко. Платок пах мятой и дымом. — Если найдёшь то, что ищешь… не отдавай никому. Слышишь?
— Не отдам.
Я вытер слезинку с её щеки пальцем. Развернулся. Калитка скрипнула.
Овраг открылся за полем — глубокая рана в земле. Спустился боком, цепляясь за корни. Земля под ногами сухая, в трещинах. Глина спеклась, крошилась, осыпалась вниз мелкими камешками.
Внизу темно. Стены оврага смыкались над головой — высокие, обрывистые. Корни деревьев свисали сверху, как мёртвые змеи. Луна вышла из-за туч. Свет лёг на дно оврага — белый, холодный. Трава на склонах колыхалась без ветра. Серебрилась, переливалась. Стебли высокие, тонкие, гнулись друг к другу, будто шептались.
Я перешагнул через пересохшее русло. Камни под сапогами — гладкие, обкатанные водой, которой давно нет. На том берегу подъём — круче, чем спуск. Полез, хватаясь за пучки травы. Земля осыпалась из-под пальцев. Вылез. Отряхнул колени.
Спустился к ручью. Вода стояла чёрная, маслянистая. Камыши поднимались стеной — сухие, ломкие, выше головы.
Краем глаза заметил. Что-то светлое в камышах. Остановился. Пригляделся. Тело.
Подошёл ближе. Камыши расступились.
Девушка лежала навзничь, наполовину в воде. Голая. Кожа бледная, с синевой — ночь холодная, тело остыло. Молодая. Лет шестнадцать. Волосы русые, спутанные, набились илом и мелкой осокой. Лицо разбито. Губа рассечена, запёкшаяся кровь
