Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев
– Гляди, и к нам явятся, – сказал Катков и торопливее прежнего стал наряжаться. Черт знает, как он мог особо надеть ту же гимнастерку она облегла, обтягивала его завидно стройную фигуру. На разлетистой груди орден Красной Звезды и гвардейский значок, посаженные на алое сукно. Он щелкал каблуками, козырял, подмигивал, обдергивался и обглядывался, обирая и обдувая соринки. Не выдержал долгого ожидания и убежал. Скоро вернулся, крикнув:
– Идут!
И сел на топчан, закинув ногу на ногу, взбодрив чуб, мечтательно подперев рукой щеку. И остальные пытались придать себе непринужденный вид. Ивкин сел на топчан глубоко и поматывал ногами, шапку на покруглевшие глаза поднапустил. Лукахин, склонившись, листал маленькую книжицу «Огонька». Еще бы минута, и они расхохотались бы над собой. Но с улицы вдруг донесся голос:
– Вам в эту землянку, нам в ту!
Послышалось легкое покашливание, постукивание ног о мерзлую землю, затаенный хохоток и шепот, и открылась дверь.
– Входите, входите смелее, – попросил Ивкин.
Катков, как для фотографии, повернул красивую сильную шею, вольно и безразлично позвал:
– Кто там? Пожалуйста!
Девушки заполнили всю землянку. Глуша волнение и стараясь казаться смелой, должно быть, старшая из них громко сказала:
– Ну, здравствуйте, товарищи!
– Здравствуйте, – мягко ответил Ивкин и похлопал по топчану, отодвигаясь и приглашая сесть, – Да садитесь же, – потянул он девушку за руку. Сумку, которую она держала перед собой, взял из ее рук и положил себе в изголовье. Отодвинулись в уголки и другие хозяева, и девушки расселись тесно и неудобно, с прыткой робостью глядя на лейтенантов.
– Ну что, молчать будем? – спросил за всех и засмеялся Ивкин.
– Мы вам гостинцев привезли, – насмелилась, должно быть, старшая из девушек.
– Вот это разговор. Показывай, что в сумке. Как звать-то вас?
– Меня – Катя, – сказал та же девушка. Назвали себя и остальные, и лейтенанты назвались и пожали гостьям руки.
Их сдерживала необычайная обстановка: присутствие девушек в солдатской землянке. Казалось, это были пришельцы из другого мира и явились они к другому народу, грубому, окопно-земляночному, имя которому – парни. Эти два народа жили когда-то вместе, влюблялись, справляли праздники, свадьбы, и вот много лет назад развели их, разослали в разные концы земли, и они забыли друг друга, зачурались и удивляются тому, как одеты, как говорят, как живут те и другие.
– Так что же, девушки, у вас в сумке-то? – отважился подать голос Катков.
– Сейчас, сейчас, – принялась развязывать сумку Катя, положила большие красные руки на колени и вздохнула, потому что очень скромен был их подарок: по четушке водки и по кисету с табаком. Катя выложила подарки на стол и огорчительно развела руками.
– Вот и все.
– Дак чего же нам надо? – воскликнул Ивкин. – Нам одно теперь и надо – закусон. Шагай, Лукахин, на кухню и проси на всех. Я проходил мимо кухни: ну и пахнет нынче по случаю дорогих гостей. Что-то особое сварганили, с луком, с перчиком, с подливами разными.
Лукахин тотчас и с удовольствием побежал, и пока лейтенанты собирали рюмочки – так назвал Ивкин консервные банки, кружки и обрезанные бутылки, – Лукахин с ординарцем принесли еду: пшенную кашу на тушенке, вдоволь, с полведра, и котелки прихватили. Хлеб нарезал Лукахин толстыми ломтями и кашу разбросал по котелкам, подавая их каждому и проговаривая: «Держите, держите», и тем пытаясь вписаться в общую радостно начатую суету. Складным немецким стаканом Ивкин разделил водку, лукаво и смешно заглядывая в посудины, и обратился ко всем:
– Ну что, «огонь», что ли?
– А у меня еще есть закусочка, – нараспев сказала Катя и зашарилась в кармане пальто.
– Гони на стол! – снимая с себя важность, сказал Катков и наклонился плечом к Кате.
– Вот пожалуйста. – И Катя вывалила на стол горсть чесноку.
– Вот это Катя! Из дому ведь привезла? – спросил Ивкин.
– У мамы украла, – подхватила Катя.
По третьему зову девушки насмелились взять посудины с вином, и Катя первая, как блюдце, подхватила большую оловянную кружку, на рожки пальцев посадила и голову сбочила в ожидании.
– Огонь! – еще раз скомандовал Ивкин и, дождавшись, когда выпьют все, выпил сам и громко крякнул, поморщился и покачал головой: – Смерть фашистским оккупантам.
– Хорошо! Еще бы по столько, – добавил Катков и громко засмеялись Ивкин и Лукахин, чтобы окончательно прогнать стесненность.
Уступая место, Лукахин отодвинулся в угол. Он боялся за себя, за свою неловкость, от которой, как ни старался, отделаться не мог.
Ведь есть же люди, так просто и раскованно ведут они себя в обществе девушек. Вон как Катков после водки стал разговорчивее и от того приятнее, интереснее. Его реплики пустеньки, но он влился в общий разговор, и он тут, свой. Как бы ему, Лукахину, заговорить, засмеяться, спросить о чем-нибудь Катю, подвижную, радостно возносящуюся от каждого услышанного слова. Он ловил мельком ее взгляд, видел ее мягкие губы и хотелось заговорить с ней и боялся: спросит он, да не ладно, и все грянут смеяться над ним, а он вспотеет от оплошки. Да хоть бы попросили его играть, игрой войти в общий круг, и, к счастью, поймал зовущий взгляд Ивкина.
Тот многократно поглядывал на Лукахина и теперь потянулся к нему, просяще выставив ладонь:
– Да, Лукахин! Да слушай-ка – сыграй что-нибудь,
– У нас же баян есть, – вставил Катков.
– Ба-ян! Баян есть? – и спросила, и воскликнула Катя и поглядела в угол, как бы узнавая Лукахина, и, закивав, обратилась к нему: – Сыграйте, пожалуйста, сыграйте, товарищ лейтенант.
«Удержись, удержись, лейтенант, не красней», – упрямо твердил себе Лукахин и поймал, и стал рассматривать слово «пожалуйста», так мелодично и певуче оно было произнесено.
– Пожалуйста, – повторил он почти в точности, произвольно, отчаянно, а все приняли за шутку это копирование Катиного слова и засмеялись, а сама она, ничуть не смутившись, пропела:
– Пожалуйста, пожалуйста.
Лукахин, позываемый протянуть руку под топчан, медлил и лениво улыбался, овладевая собой, медленно оглядел гостей и спросил:
– А подпевать будете?
Спросил с усилием, решительно откачнувшись от стены, и выволок футляр из-под топчана.
– Катя, подпой. Катя «товарыньку», – просили подруги Катю. – Ей «товарыньку», лейтенант.
Лукахин знал эту простенькую мелодию-тараторку и заиграл ее, а Катя склонила голову, натужившись и подняв брови, и запела громко, по-поляночному, и, казалось, тесно стало в землянке сильному, молодому, летучему голосу. «Товарынька, дроби, дроби», – просила Катя в одной частушке, в другой жаловалась на «подругу-изъедугу». Пела Катя и умильно поглядывала на гармониста и даже плечиком коснулась его и совлекла на неверный звук. «Вот спасибо гармонисту за хорошую игру», – закончила Катя, вскочила с места и запорхала на тесном квадратике глиняного пола, поднимая запах пыли, взглядывая на Лукахина
