Наставник во Христе - Мария Корелли
Анжела только рукой махнула.
– Я для этого слишком слаба…
– Силы вернутся, когда вы решите для себя, что должны окрепнуть, – сказал Сириллон. – Трусливым ваше тело делает ваша перепуганная душа!
Анжела приподнялась на подушках и отдернула руку, до этого бережно удерживаемую Сириллоном.
– А вы жестокий! – произнесла она, глядя ему прямо в глаза. – Я вовсе не перепугана, да и трусихой никогда не была!
В ее глазах вспыхнул отблеск прежнего огня, и Сириллон втайне возликовал.
– Жестокими могут показаться мои слова, но на самом деле они не таковы. Я повторяю: ваша душа робеет, а знаете почему? Потому что чувствует близость Господа! Ближе всего к нам Господь бывает во дни скорби, и мы трепещем, ощущая, что еще немного – и мы к Нему прикоснемся, узрим Его наяву. Однако нельзя поддаваться робости, не следует падать ниц, пресмыкаться во прахе и прятать лицо, словно от стыда! Наоборот, нужно встать, расправить плечи пред Его величием и идти за Ним туда, куда Он поведет нас!
Сириллон умолк, потому что Анжела заплакала. Ее тихие всхлипывания пронзили его сердце.
– Анжела, Анжела! – прошептал он в большей степени себе, чем ей. – Неужели я причинил вам боль?
– Еще какую! – молвила она в перерыве между всхлипами. – Вы сделали мне больно, но вы правы! Так мне и надо! Я эгоистка, вялая, малодушная и притом неблагодарная! Простите меня, имейте терпение! Я постараюсь… я очень постараюсь взять себя в руки!
Сириллон встал и принялся мерить шагами комнату, слишком потрясенный, чтобы решиться говорить. Анжела следила за ним с тревогой, стараясь сдерживать рыдания.
– Вы рассердились на меня, да? – вымучила она.
– Я? На вас? – Вмиг он оказался возле кушетки, без усилия, словно дитя, подхватил Анжелу на руки и придал ее невесомому телу сидячее положение среди подушек. – Вот так! – заключил Сириллон с улыбкой, в то время как Анжела, смущенная его порывом и быстротой всего произошедшего, густо покраснела. – Пусть княгиня д’Аграмонт воочию убедится, что доктор из меня совсем не плохой! А вы, донна Соврани, если так и будете лежать пластом, вовсе ослабеете. Я хочу, чтобы вы поправились; поможете ли вы мне?
Сколь ни ясен и почтителен был его взгляд, в нем читалась нежная страсть, и Анжела потупила глаза.
– Я постараюсь слушаться вас, – произнесла она. – Если у меня будет плохо получаться, вы должны будете меня извинить; но мои усилия будут искренними!
– Если так, значит, успех обеспечен, – заверил Сириллон и, преклонив колени, покрыл поцелуями дрожащие хрупкие руки. – Ах, простите меня! Если бы вы знали, как дорога ваша жизнь для… для очень многих, вы не тратили бы ее, оплакивая то, чего слезами не поправишь! Нет, я ни слова дурного не скажу о человеке, которого вы любили, раз вы сама, больше всех пострадавшая, не упрекаете его. Да упокоится он с миром; но вас зовет жизнь, и меня тоже; наши братья и сестры смотрят на нас в ожидании. Им нужны труды наши, наше подвижничество. Таков наш долг – работать для других, забыв о себе! Отринете ли вы оцепенение скорби – ради вашего отца, ради всего мира и, осмелюсь добавить, ради меня? Лишь вы одна можете это сделать, лишь вы сама можете распоряжаться силами вашей души! Станьте прежней Анжелой – ангелом-хранителем… даже для тех душ, о коих не ведаете!
Последнюю фразу Сириллон выдохнул умоляющим шепотом.
– Я постараюсь, – тихо ответила Анжела. – Я обещаю вам…
Княгиня д’Аграмонт, войдя, с изумлением и ликованием обнаружила, что впервые за много дней ее подопечная не лежит, а ровно сидит на кушетке, спокойно беседуя с Персеем, которого сама княгиня отправила спасать сию Андромеду из когтей Меланхолии, грозившей помешательством, а то и смертью. Своим появлением княгиня сообщила беседе более легкую тональность; она стала вслух читать письмо князя Соврани, и Анжела поймала себя на том, что с интересом слушает новости, сообщаемые ее отцом великодушной Луизе д’Аграмонт.
«Картина Анжелы покинула Рим, – писал князь Пьетро. – Ее вынесли из мастерской в присутствии огромного количества народу. Люди собрались проводить творение Анжелы. “Вос де ла Верита” объявила, что картина вдохновлена дьяволом, и призывает сжечь мастерскую, в которой она была написана, дабы палаццо Соврани очистилось от сернистых испарений ада. “Ла Круа” [314] требует отлучить от Церкви художницу – и, кстати, такое развитие событий весьма вероятно. “Оссерваторе Романо” [315] жаждет, чтобы судно, специально зафрахтованное, чтобы перевезти картину через океан, затонуло вместе с грузом и людьми. Все эти благие пожелания ватиканской прессы настолько увеличили славу “Пришествия Христа”, что немалых трудов стоило пронести картину сквозь толпу. Люди тянули шеи ради единственного прощального взгляда! Сейчас картина на пути в Бордо, откуда отправится в Лондон. Там запланирована ее экспозиция продолжительностью в шесть недель. Я сам занят: под моим присмотром слуги пакуют вещи, особенно мне дорогие; как только процесс будет закончен, я приеду в Париж. Надеюсь найти мою дорогую девочку уже вполне поправившейся, ставшею прежней – или почти прежней. Думаю, она обрадуется, когда узнает, что ее подруга, очаровательная Сильви, очень счастлива в браке. Повторная церемония была проведена регистратором в Лондоне, и Сильви с гордостью написала мне, что отныне она “по всем законам – миссис Обри Ли”. От своего титула она отказалась ради того, чтобы носить имя мужа – не столь древнее, но для нее гораздо более дорогое. Разумеется, всякие злыдни скажут, что Сильви не хочет называться графиней Эрменсштайн, чтобы в ней не сразу узнавали женщину, отвергнутую католической церковью; но это вполне ожидаемо. Общество не верит в честные мотивы, для него существуют только мотивы низкие. Но мы-то знаем Сильви; мы понимаем силу ее любви к мужу, и нам ясно, что только любовью вдохновлены все ее поступки в отношении Обри Ли. Сейчас она тревожится единственно о здоровье Анжелы; она написала мне, что каждый день телеграфирует в Париж, чтобы узнать новости…»
– Это правда? – спросила Анжела княгиню. – Сильви, счастливая новобрачная, действительно так много и так часто думает обо мне?
– Конечно! – отвечала княгиня д’Аграмонт. – Милое дитя, довольно тебе смотреть на мир сквозь облако печали. Мы все тебя любим! Нам всем не терпится увидеть тебя прежней!
Анжела внимательнее взглянула в лицо своей подруги, отметила, что всегдашнее оживление, так красившее княгиню, уступило место изнеможению от волнений и хлопот. Глаза Анжелы наполнились слезами.
– Ты слишком добра ко мне,
