Наставник во Христе - Мария Корелли
Луиза д’Аграмонт словно бы не расслышала этого замечания – она продолжала читать письмо князя.
– На чем я остановилась? Ах да! Вот: Сильви «телеграфирует в Париж, чтобы узнать новости. И это, похоже, единственный вид расточительства, в котором она сейчас повинна. Они с мужем поселились в меблированных комнатах одного из беднейших кварталов Лондона и сразу взялись за работу со всем рвением. Наш добрый Феликс и его милый найденыш вместе с Обри и Сильви посещают самые несчастные семейства, ободряют отчаявшихся, утешают больных, а всех, кто, наслушавшись священников, разочаровался, заверяют в том, что Господь существует. Я получил одну английскую газету и знаю, что в последний день сего года мистер Обри Ли сделает одно из своих знаменитых обращений к народу. Я хотел бы сам его послушать, но, боюсь, мои скудные познания в английском языке воспрепятствуют полному пониманию того, что мистер Ли скажет. Остальные новости сообщу при встрече. Ждите меня в Париже через несколько дней и убедите Анжелу воспрянуть духом настолько, чтобы приветствовать своего старого отца радостной улыбкой. Передайте привет Ги Гранди; а вам, княгиня, я шлю уверения в искреннем почтении. Пьетро Соврани».
Луиза д’Аграмонт сложила письмо и пристально посмотрела на Анжелу.
– Ну что, поприветствуешь отца радостной улыбкой, деточка? – осведомилась она. – Не забывай: кроме тебя, у него никого нет в целом мире!
– Я помню, – шепнула Анжела. – Я знаю!
– Обри с женой «взялись за работу со всем рвением»! – воскликнул Сириллон. – И как важно их подвижничество для мира! Мир еще сам не понимает всей его значимости, стало быть, и не ценит толком! Вообще, кажется, великие дела никогда не оцениваются по достоинству при жизни того, кто их творит. Лишь позднее, когда человек, будь то мужчина или женщина, со всем своим благородством, самопожертвованием и дальновидностью уйдет в иные пределы, куда нет доступа зависти, презрению и хуле, туда, где иная жизнь и иное развитие, – здесь, в этом мире, спохватываются! Великие подвиги совершаются не ради признания и наград, а когда героя или героиню уже не вернуть! Тут уж целый мир принимается сетовать на свою слепоту, осыпать себя упреками за то, что вовремя не разглядел почивших, недостаточно любил их. Донна Соврани, – голос Сириллона дрогнул, – конечно же, скоро приступит к работе «со всем рвением», подобно Обри и Сильви. Не так ли?
Анжела подняла глаза, полные печали, но, как прежде, лучистые.
– Так, – сказала она. – Я буду работать, я обращу тоску в триумф, если сумею. И пусть утрата мирской любви научит меня сильнее любить Господа!
Луиза д’Аграмонт обняла ее:
– Вот она, прежняя Анжела! Как мне хотелось, дорогая, чтобы ты это прочувствовала и поняла; я ведь и сама страдала.
– Знаю, знаю, Луиза! Только мне следовало раньше об этом вспомнить, – виноватым голосом молвила Анжела. – Горе заморозило меня, мои разум и сердце были парализованы, и я забыла столь многое! – Анжела содрогнулась и на миг опустила веки, затем продолжила: – Дай мне еще немного времени, Луиза, – всего несколько дней, и я докажу, что благодарна за твою любовь… – Она помедлила, но вдруг протянула руку Сириллону и докончила: – А вам я благодарна за вашу дружбу.
Сириллон склонился над этой хрупкой рукой и благоговейно поцеловал ее, а затем простился с Анжелой и княгиней. Впервые за много дней он ощущал легкость на сердце и надежду в воспрянувшей душе. Он знал, что теперь может продолжить свои труды, важной частью которых было распределение среди нуждающихся парижан капиталов покойного аббата Верньо. Завещать деньги беднякам – дело неплохое, но и вполовину не столь угодное Христу, как раздача этих денег, пока ты сам жив и здоров. Когда умирает благотворитель, его состоянием занимаются распорядители, секретари, юристы и прочие крючкотворы. Но Христос просил нас собственными руками отдавать свои деньги, расставаться с ними легко, не ожидая ничего взамен. Неважно, благословят нас или проклянут те, кому мы пытались помочь; главное, что с нами останется светлое удовлетворение. Никому его не отнять; оно утешит нас осознанием, что и мы послужили Божественному Учителю, давая «мерою доброю, утрясенною, нагнетенною и переполненною» [316] – той, какой всегда отмеряется дающим.
Вот и Сириллон Верньо испытывал счастье самое чистое, самое возвышенное; с помощью Андре Петито (который продолжал недоумевать и упираться) он вытаскивал из нищеты целые семьи, обеспечивал лечение больным, выручал обездоленных. Себе из всего наследства он взял только полмиллиона франков, ибо узнал, что львиная доля денег досталась его отцу по завещаниям людей, которые были уверены в душевной чистоте и безгрешности аббата. Совесть не позволяла Сириллону пользоваться деньгами, полученными, как он решил для себя, обманным путем.
«Отец после публичного покаяния и сам не хотел бы, чтобы я оставил эти деньги, – говорил себе Сириллон. – Я возьму не больше, чем нам с матушкой причиталось бы по праву. Прочее пойдет на нужды бедняков. И я точно знаю: Анжела, если бы я сказал ей об этом, не ожидала бы от меня ничего другого».
Словом, он поступал так, как считал нужным. Своевременная помощь Сириллона и его личное участие в распределении денег приносили счастье сотням семей, а наградой ему самому было день за днем убеждаться, что Анжела выздоравливает. На ее бледное личико постепенно возвращались краски жизни, глаза вновь стали лучистыми, взгляд – твердым. При каждом визите Сириллон с тайной страстью и нежностью отмечал эти перемены, и сердце его ликовало.
«Однажды она полюбит меня, если я буду достоин ее любви, – думал он. – Она меня полюбит так, как еще не любила! Истинную силу любви женщина чувствует, только если дорогой для нее человек любит ее больше, чем себя самого! Такого счастья моя Анжела пока не знала – ну так я его ей подарю!»
Глава XXXVIII
Шедевр Анжелы «Пришествие Христа» наконец оказался в Лондоне, где сделался объектом всеобщего восхищения и причиной раздора – иными словами, дал тему для дискуссий. Как раз когда великое полотно доставили в британскую столицу, в одном из ее самых жалких пригородов прошла невиданная доселе брачная церемония. Обитали в этом пригороде беднейшие из бедных – те, кто трудится с зари до ночи за гроши, которых едва хватает, чтобы оплачивать пропитание и убогий кров. Именно этот пригород Обри Ли числил среди своих «центров», именно там приобрел просторное деревянное строение, служившее складом для поврежденных механизмов, таких как локомотивы и железнодорожные вагоны, а также для разнородного хлама, что копится в доках и на машинных дворах. Вмещал этот сарай до
