Наставник во Христе - Мария Корелли
– От чего же именно папа велит тебе отказаться? – спросил Мануэль.
– От Анжелы с ее нежной привязанностью ко мне! От дружбы с Обри Ли, этим подвижником, который трудится среди отверженных и неимущих! Но главное – папа велит мне бросить тебя – тебя! Дитя мое, это выше моих сил!
Бонпре простер свои худые морщинистые руки к тонкой отроческой фигурке.
– Это выше моих сил! Я уже стар, я скоро… скоро сойду в могилу; и я люблю тебя! Я нуждаюсь в тебе! Без тебя мир погружен во тьму! Я нашел тебя одиноким, я заботился о тебе, защищал тебя, служил тебе; я не могу расстаться с тобой! – Слезы заблестели в глазах кардинала, покатились по морщинистым щекам. – Я не могу отказаться от последнего утешения! – простонал он жалобно. – Я не могу отринуть тебя!
Ни слова не говоря, мальчик протянул руки к старику, и тот сжал их в своих ладонях, склонил к ним голову. И тотчас умиротворение сошло на него – великое, торжественное спокойствие. Исподлобья взглянул Бонпре на Мануэля и обнаружил свет любви в синих глазах, улыбку на устах.
– Мужайся, дорогой друг! – молвил Мануэль. – Время испытаний – тяжелое время, но скоро все закончится. Ты должен расстаться с Анжелой, однако помни: ей предстоят великие свершения, и любовь у нее будет тоже! Ты должен расстаться с Обри и его женой, но и у них есть дела во имя Господней славы, а кроме того, сами они есть друг у друга! Да, с ними и с Анжелой ты простишься, ибо они не принадлежат тебе и ты не можешь их удерживать. Ну а чтобы сохранить положение в этом мире, тебе надо расстаться и со мной!
– Никогда! – в сильнейшем душевном волнении вскричал Бонпре. – Я не могу! Мир без тебя будет пуст!
Едва он произнес эту последнюю фразу, как она отозвалась в его памяти подобно звону колокола, что разносится над просторной равниной. «Для меня мир пуст!» – именно так сказал Мануэль кардиналу тогда, у запертых дверей руанского собора. Это воспоминание потянуло за собой другое – сон о конце света и роковые слова, изреченные таинственным Голосом: «Свет во тьме светит, и тьма не объяла его». Однако Бонпре по-прежнему глядел на своего найденыша с откровенной мольбой и почти со страхом.
– Мы еще вернемся к этому разговору, – мягко произнес Мануэль. – А сейчас тебе нужно отдохнуть хотя бы несколько часов. Имей терпение, дорогой друг, не изводи себя! Расставаться с теми, кого любишь на земле, горько, но иначе нельзя. Анжела молода, а ты стар! У нее есть задача в жизни, а твои труды почти окончены. Ты не в силах помочь Обри Ли – его дела распланированы, путь предначертан. Получается, кроме Церкви, некому тобой распоряжаться; но, кажется, между Церковью и мной ты выбрал меня. Чтобы не разлучаться со мной, ты должен отринуть Церковь. Чтобы жить дальше в лоне Церкви, ты должен сказать «прощай» мне! Но не думай сейчас об этом – поспи, отдохни. Предоставь решать Господу!
Кардинал не сводил глаз со своего питомца.
– Ты ведь не бросишь меня, Мануэль? Ты не уйдешь тайком, дабы избавить меня от затруднений? Проснувшись, я найду тебя здесь, рядом со мной?
– Я никогда не брошу тебя, покуда ты сам об этом не попросишь! – отвечал Мануэль. – Но даже если мне придется уйти далеко-далеко, ты сможешь отправиться со мной. Отдыхай, дорогой друг; отдыхай, истинный слуга Господний! Спи и ни о чем не думай, ни о чем не заботься, пока я не позову тебя!
Глава XXXIX
Ночь постепенно вступала в свои права; промозглая, тягостная, накрыла она Лондон пеленой тумана, который вскоре стал сочиться ледяной моросью. Кардинал Бонпре, оставшись в комнате один, не лег в постель, как уговаривал его Мануэль, но, послушный импульсу более мощному, чем инстинкты, внушаемые рассудительным благоразумием, засел за письмо Верховному понтифику. Каждое слово шло у него из сокровенных глубин сердца, и обращался кардинал Феликс непосредственно к главе Церкви, не желая брать в посредники Лоренцо Моретти. Вот что писал Бонпре под диктовку своей души:
«Святейший отец!
Нынче в послании монсеньора Моретти я нашел преданные чернилам и бумаге распоряжения Вашего святейшества, кои мне надобно исполнить, если я желаю и дальше истово служить Церкви, как служил многие годы. Сии распоряжения очень тяжело уразуметь, но еще тяжелее последовать им; я предпочитаю верить, что Ваше святейшество отдали их в кратком порыве недовольства, нежели что они есть обоснованные выводы или убежденность Вашего сердца и разума. Ни в коем случае я не могу признать, будто имел намерение своими действиями оскорбить Вас или Святой Престол, ибо всегда и во всем стремился быть послушным заветам Господа нашего Иисуса Христа, на Чьей памяти основана наша вера. Ваше святейшество требует от меня, во-первых, разорвать все связи с единственными родными людьми, что остались у меня в этом мире, – с зятем моим Пьетро Соврани и с его дочерью Анжелой, чья покойная матушка была моею родной сестрой. Эти кровные связи Ваше святейшество велит мне отринуть по той причине, что моя племянница создала картину, за которую лишь она одна несет ответственность. Смиренно замечу, что Ваше святейшество едва ли проявляет в этом вопросе христианскую справедливость. Хотя, с одной стороны, я не могу отвечать за мысли и дела отдельной самостоятельной особы, с другой стороны, никак нельзя запрещать мне в будущем влиять, если понадобится, на дальнейшие труды той, которая связана со мной кровными узами и любима мной по-родственному и по-христиански. Моя племянница уже пострадала сильнее, нежели большинство женщин; лишь благодаря ее отказу свидетельствовать против Флориана Варильо, этот человек, ее недавно погибший нареченный жених, до сих пор не получил клейма убийцы и всего только находится под подозрением. Ибо всем известно, что убить Анжелу пытался не кто иной, как он; правду чует весь Рим. Однако Варильо мертв и считается невиновным, поскольку та, которая едва не погибла от его руки, любила его, простила его и не желает пятнать его имя после смерти. Замечу, что со стороны бедной девочки, вызвавшей неудовольствие Вашего святейшества, эти прощение и молчание есть свидетельства истинной христианской веры. Согласно учению Христа, Вашему святейшеству следовало бы из жалости и с учетом обстоятельств смягчить запрет, наложенный на картину, которую Анжела подарила миру. Как слуга Святой Церкви я глубоко опечален посылом этой картины, но в то же время полностью признаю ее великим произведением
