сопутствующими пороками уверенно вселяется во все новые души, а Церковь, похоже, бессильна остановить катастрофу. Неужели, чувствуя, что слаба, она не попытается стать сильнее? Если так, ей суждено погибнуть, и не спасет ее все накопленное ею золото! Но Вы, святейший отец, – Вы могли бы, если бы только пожелали, справиться со всеми трудностями! Если бы Вы сменили догму суеверия на Науку, если бы очистили нашу прекрасную Веру от языческого ритуализма и идолопоклонства, если бы подняли Римскую церковь, словно белоснежное Распятие, высоко над мраком раздоров, Вы прямо сейчас спасли бы тонущий корабль Христианства! Нужно для этого совсем немного: простота вместо показной роскоши, добровольная бедность вместо бессчетных сокровищ, духовная мощь вместо несмолкаемых требований о власти преходящей, торжество Христа, а не высокопоставленных прелатов. Надобно также сердечно приветствовать каждое истинное, изумительное, мудрое, потрясающее научное открытие как очередное подтверждение тех или иных событий, зашифрованных в Священном Писании; надо идти рука об руку с Наукой. Святейший отец, если не делать всего вышеперечисленного, тогда старое должно сгинуть, дав место новому – новой Церкви Христа, которая поднимется из праха Римской церкви! Как тут не вспомнить сказанное Иоанном Богословом: “И покайся, и твори прежние дела; а если не так, скоро приду к тебе, и сдвину светильник твой с места его, если не покаешься” [322]. “Твори прежние дела”! Святейший отец, тут нам служит примером сам Христос, с Его любовью, милосердием, состраданием и прощением человеков! Заклинаю Ваше святейшество: позвольте этим добродетелям стать поддержкой для нашей Церкви, сделав ее ближе к людям, дабы она могла высоко нести сияющий вечный свет любви, доброты и всепрощения и была бы истинным градом на холме, к коему стекались бы люди, в коем находили бы убежище! Но если неправедному суду, нетерпимости, жестокости и фанатизму вновь будет позволено, как в далеком прошлом, осквернить чистоту и запятнать репутацию Церкви, тогда дни ее сочтены, тем паче что в нынешнем мире есть сила, перед коей многим из нас не устоять. Я говорю о битве во имя Истины; в битве сей противоборствующие религиозные догмы сражаются, проявляя пугающий пыл, не помышляя об уступках, чем ввергают души людские в печаль и прискорбное сокрушение. Вы, святейший отец, можете прекратить распри, избавив Римскую церковь от признаков язычества, убрав даже намеки на идолопоклонство, даже воспоминания о плате за молитвы, а в проповедях веля держаться принципа возвышенной простоты, как желал наш Спаситель, ибо вера должна быть убежищем от жизненных бурь, Небесами, где весь мир обретет покой. Вот что можете и должны сделать Вы, святейший отец, и те, кто придет вслед за Вами. Я, Феликс Бонпре, не увижу перемен, ибо скоро буду призван к отчету о моем служении, и дай-то Бог, чтобы хоть стремления мои не были сочтены мелкими, если уж мелки мои дела! С искренней молитвой о Вашем здравии и долгих летах жизни прощаюсь с вами и молю только об одном: взвесьте мое решение без предвзятости, как и сам Христос взвесил бы, и тогда убедитесь, что угрозу лишить меня диоцеза, где меня знают и любят, продиктовало Вам раздражение. Жестокая это будет кара за то лишь, что я стал другом и опекуном ребенка и отказываюсь теперь бросить его. Но, святейший отец, если Вы останетесь неумолимы, я склоню голову пред Вашей волей и покорюсь удару судьбы, сочтя, что Божественному Учителю угодны мои страдания за Него и помня слова Его о соблазнении “одного из малых сих”, сиречь моего приемыша; скорее я дам повесить себе на шею мельничный жернов и потопить меня во глубине морской, чем оставлю это дитя во враждебном мире без помощи! Между доктриной Церкви и Словом Христовым я выбираю Слово Христово; между теми, кому покоряться – Риму или Христу, – я выбираю Христа. Нет лучшей доли, чем жить или умереть, как велел мой Учитель (а также и Ваш Учитель, Ваше святейшество), и тут не имеет значения, радостна или печальна будет жизнь, пройдет ли в довольстве или в бедности. Ибо все мы не более чем создания Его, обязанные служить Ему, а тем из нас, кто служить не желает, уготовано нечто худшее, чем смерть.
Засим, смиренный, однако ожидающий от Вас, святейший отец, более взвешенного решения, остаюсь,
Ваш преданный слуга и брат во Христе,
Феликс Бонпре».
Письмо было готово; кардинал запечатал его и вложил в конверт, на котором написал адрес одного ватиканского секретаря, насчет которого был уверен, что тот передаст письмо лично верховному понтифику. Руки Бонпре устало опустились, веки сомкнулись, из груди вырвался вздох, полный облегчения пополам с усталостью. Вечер был промозглый; хотя с утра в комнате топился камин, сейчас дрова почти догорели, и всего несколько искорок помигивало на последнем обугленном полене. Холод пробирал до костей, дрожь прошла по истощенному телу пожилого прелата, когда он не без усилия поднялся, чтобы готовиться ко сну. Спальня, смежная с комнатой, в которой Бонпре писал письмо, была крохотная, тесная. Взглянув на часы, он убедился, что время бежит быстро – вот-вот пробьет одиннадцать, – и решил прилечь на два-три часа, не больше.
«Еще очень много дел, – сказал он себе. – Письмо к понтифику – лишь начало. Нужно написать Анжеле – попрощаться с ней, бедняжкой, и благословить ее напоследок. А затем я буду готовиться к отъезду во Францию, в свой диоцез. Конечно, Мануэль поедет со мной».
Кардинал снова вздохнул, ибо перед его мысленным взором возник далекий тихий городок, один из стариннейших во Франции. Кардиналу почудился даже перезвон колоколов на колокольне при его соборе – ажурная, с виду легкая, она всегда казалась Бонпре возносимой к небесам некоей незримой силой с той целью, чтобы солнечные лучи, проникнув сквозь каменное кружево, создавали эффект свечения. Вспомнил Бонпре и свои розы: белые, розовые, кремовые и желтые, они оплетали стены, карабкались на крышу живописного мирного домика; вспомнил он белых голубей, вьющих гнезда с наступлением весеннего тепла; вспомнил, как по осени сучковатые ветви старых яблонь бывают отягощены плодами. И непременно на садовой дорожке маячит не одна, так другая фигура земледельца, что пришел к своему кюре за утешением в печали, разочаровании, скорби, не менее важной для маленького человека, чем тяжкие муки для истинных страдальцев. С тоской и любовью думал кардинал Феликс о своих прихожанах, ибо вообще привык забывать о себе ради других; с печальным недоумением задавался вопросом: почему несчастные человеческие существа принуждены родиться и жить на этой планете, среди горя и невзгод? Почему их жизнь так груба, так
