Наставник во Христе - Мария Корелли
«Пути Господни неисповедимы, и непостижим Божественный замысел, – сказал себе кардинал. – Я заслуживаю кары за одно только дерзновенное желание открыть тайны бытия! Но, видит Бог, не ради себя хочу я проникнуть взором за священную завесу! То, что связано со мной, не имеет ни малейшего значения, ибо кто я есть, если не соломинка на ветру, не листок, гонимый бурей? Что Господний закон мне уготовил, то я и приму, зная, что это мне во благо. Но для многих миллионов несчастных душ все иначе – труден их путь! Если бы они могли вполне уразуметь конечную цель земного существования, им стало бы легче. Да только они не могут, мы же, слуги Церкви, сами подобны слепцам! Помощи от нас никакой, ибо, даже когда для нас чуть приподнимается завеса, мы упрямо отказываемся узреть свет!»
С этой мыслью прошел Бонпре в спальню и повалился на кровать как был, одетый. Телесное изнеможение, равно как и душевное, оставило ему силы только на краткую привычную молитву: «Если не суждено мне очнуться от этого сна, да примет Господь мой Иисус душу мою». Он закрыл глаза, и еще отчетливее стал для него стук дождя по кровле. Тяжелые капли падали размеренно, и казалось, это тикает чудовищный часовой механизм, разрывая время на кусочки. А потом Бонпре заснул глубоким сном без сновидений – спокойным, безмятежным, освежающим сном, какой посещает лишь детей.
Бонпре не ведал, сколько времени провел в этом сне; пробудился он, когда почувствовал прикосновение и услышал такой знакомый, такой любимый голос. Бонпре вскочил с живостью почти юношеской – перед ним стоял Мануэль.
– Ты звал меня, мой мальчик?
– Да, дорогой друг!
Мануэль улыбался, лучась безграничной любовью, которая словно передавалась взору из глубин души.
– Ты нужен мне нынче ночью! Выйди вместе со мной!
Кардинал смотрел на своего найденыша в изумлении, почти в страхе.
«Выйди вместе со мной!»
Именно эту фразу, слово в слово, произнес Мануэль, когда дерзнул открыто высказаться перед главой всего Рима, главой Церкви – самим верховным понтификом!
– Выйди вместе со мной! – повторил он.
– Прямо сейчас выйти, в темноту, под дождь? – переспросил кардинал Бонпре. – Ты этого хочешь? Тогда я иду!
Мануэль, не говоря более ничего, шагнул к двери, кардинал последовал за ним. Они вышли из густонаселенного дома в темную промозглость грязной улицы; дверь захлопнулась за ними с грохотом, ибо ее рванул злобный ветер. Дождь полил сильнее, и хрупкая фигурка бродяжки, ставшего ему другом, казалась кардиналу еще более одинокой и беззащитной в тумане и мраке.
– Куда ты идешь, дитя мое? – ласково спросил Бонпре. – В этакую непогоду ты можешь простудиться…
– А ты? – возразил Мануэль. – Тебе разве не вредны холод и сырость? Но ты о себе не думаешь, не заботишься! Зная эту твою черту, я не сомневался, что ты выйдешь со мною в ночь. Ярись хоть тысяча бурь, подстерегай в темноте любая опасность, любая беда – ты непременно вышел бы со мной! Ты был мне другом много дней, ты ведь не оставишь меня сейчас?
– Ни сейчас, ни когда-либо после я тебя не оставлю, – твердо и ласково отвечал Бонпре. – Я пойду с тобой всюду! Ты, наверное, ведешь меня в какой-нибудь дом, где случилось несчастье? Не иначе наше утешение нужно какой-то душе, получившей тяжкий удар?
Мануэль не ответил, только жестом своей маленькой руки поманил за собой кардинала. Он продолжал путь сквозь ливень; казалось, он парит над грязной мостовой – невесомый, словно дух. Кардинал Бонпре находился во власти странного чувства, которое сообщало его движениям стремительность, укрепляло в нем волю. Быстро и легко шагал он за Мануэлем. Улица была почти пустынна. Лишь два несчастных создания встретились кардиналу и его маленькому другу: девушка в лохмотьях и крепко выпивший мужчина – этот шел зигзагами. Мануэль остановился, провожая обоих взглядом.
– Бедные, печальные души! – молвил он. – Если бы нам открылась история этих людей, мы пожалели бы их, а не осудили бы!
– Да кто же их осуждает? – кротко молвил Бонпре.
– Никто, кроме Человека! – последовал ответ. – Бог никого не осуждает, ибо каждый человек хранит в себе частицу Его Самого. Человек, берясь судить и выносить приговоры своим собратьям, тем самым судит и приговаривает своего Творца, оскорбляет Его в своей извращенной душе!
Голос мальчика звучал торжественно и чисто. Кардиналу Бонпре в его особенном состоянии духа, когда обострены все чувства, вдруг показалось, что туман жидким золотом облил детскую фигурку, сообщил ей таинственное свечение. Мануэль, сказав свое слово, пошел дальше; изможденный Феликс, в экзальтации души, ему самому непонятной, отбросив сомнения, последовал за своим найденышем. Наконец они приблизились к бывшему сараю – тому, где утром Обри Ли и его невеста произносили обеты любви и верности. Дверь была открыта: Обри никогда не запирал ее, чтобы деревянное строение могло дать приют какому-нибудь бедняге, и тот, войдя и увидев Распятие, утешился бы молитвой.
– А помнишь, – заговорил Мануэль, – как ты нашел меня возле руанского собора, у запертых дверей? Зато эти двери всегда открыты!
Он переступил порог. Бонпре последовал за ним, изумленный и глубоко взволнованный. Но не тьму обнаружил он внутри, о нет: мягкое сияние как бы расплескалось между стенами, теплое, розовое, как вечерняя заря! Страх заставил Бонпре остановиться на месте. Он огляделся, но людей не увидел в этом гулком, просторном помещении. Холодная пустота вмещала только их двоих – кардинала и мальчика. Перед ними возвышалось Распятие, установленное на подиуме; к нему вели мостки, на которых лежали букеты цветов, подаренные невесте бедняками. И тем не менее, несмотря на отсутствие людей и аскетизм обстановки, место это дышало теплом и сулило утешение, а свет, здесь разлитый, был светом Небесным! Дрожа как в лихорадке, Бонпре обернулся к своему найденышу, хотел заговорить, но слова так и не сорвались с его уст, будто сами не желали быть произнесенными.
Мануэль тихо коснулся его руки и сказал:
– Иди за мной!
Легкая фигурка устремилась прямо к центру строения, освященного молитвами обездоленных и несчастных; старик шел следом. У мостков Мануэль остановился.
– Здесь мы помолимся, – заговорил он; в его глазах, на устах его сияла улыбка, придававшая мальчику вид зачарованного ангела, мудрого и прекрасного. – Здесь мы
