Наставник во Христе - Мария Корелли

не уступает своему месопотамскому брату; от него исходит потустороннее мерцание – то фосфоресцируют древние могилы. И как Вавилон был осужден и разрушен Господом Богом, так неминуемо падет и сия столица современного мира. Само имя ее ввергает в трепет жителей Руана, родит в них недоумение, изумление, влечение, любопытство, даже страх, ибо Париж есть ведьмин котел, в котором богини Судьбы стряпают адское варево из несочетаемых ингредиентов – республиканизма, империализма, роялизма, коммунизма и социализма, так что зловонный пар, будто хула на Господа, поднимается к Небесам. Слышен вопль «Доколе, Господи; доколе?», но не с алтарей доносится он ныне, ведь пасторы больше поднаторели в плетении словесных кружев и поджимании губ, и посредники между Богом и людьми из них теперь никудышные. Нет, это «Доколе?..» набатом звучит в храмах Науки – там, где бродят мыслители, поеживаясь от осознания простого факта: все их исследования доказывают лишь одно – что Преступление влечет за собой Кару, точно так же, как семя родится из цветка, и никакие постулаты, заповеди и ритуалы не отменяют это высшее правило. Ураган гнева обрушит на человечество Неизвестная Величина, именуемая Богом, чьи громы «с силою и славою великою» [39] объявят всему миру об Истине. Это неизбежно, сколько бы лжецы ни надрывали, подобно Геркулесу, свои жилы, служа опорой лжи, Господнего гнева им не отвратить. «Доколе, Господи; доколе?» Ждать осталось недолго, о други! Скоро будет провозглашено наступление Конца Времен. Уже атмосфера сгустилась от знамений, кои пребывают в пугающих открытиях незримых сил Света и Звука. Мы, ничтожные, мним, будто открытия эти послужат для пущего удобства, разнообразят наши удовольствия. Однако смысл куда глубже, просто нам он недоступен, да и недосуг задуматься, пока мы, с приплясом, приближаемся к собственным могилам. Мы по-прежнему лелеем планы, строим корабли, бряцаем оружием, похваляемся тем, что научились бороздить не только землю, но и морские просторы, трубим о своей значимости (она достигла уже таких высей, что в этих самых высях вызывает гомерический хохот). Мы выклянчиваем у Небесного казначея жалкие прибавки к своему веку, пытаемся подать их как нечто достойное внимания, но не помним про таинственную «Неизвестную Величину», а ведь она-то как раз и переиначит итог, если не будет учтена с самого начала. На нынешнем этапе предположений и расчетов Париж обречен проиграть вчистую. Он уже сдал такие позиции, как честь, репутация, вера, нравственность, справедливость, скромность и чистоплотность; едва ли теперь отыграется. Здешние мужчины распутны, женщины бесстыжи, молодежь обоего пола порочна, правосудие коррумпировано, искусство упивается собственным упадком, религия мертва. Чего еще ждать нам от Парижа – или, точнее, как долго Провидение будет терпеть его, прежде чем уничтожит? Сказано: «Доселе дойдешь и не перейдешь» [40]; это вечный закон Природы. Так вот, еще чуть-чуть – и Париж «дойдет доселе».

Кардинал уехал, мадам Пату сидела с вязанием в своей опрятной кухне. Ее блестящие спицы так и мелькали, но еще быстрее мелькали мысли, ибо душа мадам Пату пребывала под впечатлением от утренних событий. Мало того – войдя в комнаты, которые совсем недавно занимал кардинал, хозяйка гостиницы почувствовала необъяснимый трепет.

– Вот так же оно и в Соборе, когда «Санктус» [41] звучит, – пробормотала мадам Пату, озирая скромную мебель и голые стены, и после небольшой уборки заперла дверь.

Нескоро, ох нескоро, да и не кому попало, сдаст она эти комнаты, пусть даже это обернется потерей выручки! Вот она вяжет чулки для Анри (сам Анри виден ей в окошко – он с Бабеттой устроился на крыльце, оба склонились над книжкой – то ли читают, то ли делают вид). «Интересно, – вдруг подумала мадам Пату, – какое мнение мои сорванцы составили о кардинале и как показался им кардинальский найденыш?» Любопытство разобрало добрую женщину; она уже хотела окликнуть сына, но справилась с искушением, ибо умела ценить покой и тишину – редкие дары ее отпрысков, и здраво рассудила: если Анри с Бабеттой поглощены чтением и вроде не затевают очередной шалости, лучше не трогать этого двойного лиха. Поэтому мадам Пату ограничилась тем, что распахнула окошко (предвечерний воздух был мягок и целителен, солнечные лучи оттенка нектарина, только что сорванного с ветки, расчерчивали площадь, и Собор, вместе со всеми своими статуями и ажурной резьбой, словно окутывали золотые легчайшие паутинки). То и дело под окном проходил кто-нибудь знакомый, приветствуя мадам Пату, и она с живостью отвечала, не отвлекаясь от вязания. Бой часов возвестил, что минула еще одна четверть часа; лучи стали длиннее, тени – глубже. Тут-то и раздался крик, и на площадь выбежала женщина. Мадам Пату вскочила, ее дети бросились навстречу той, в ком узнали Мартину Дюсэ.

– Мадам Дюсэ! Что случилось? – воскликнули они хором.

Волосы Мартины растрепались; она едва дышала, смеялась и плакала, пыталась заговорить, но не могла и только воздевала руки к небу, а в отчаянии или в радости – непонятно. Мадам Пату взяла ее за плечи, встряхнула:

– Мартина, да объяснись же, в конце концов!

Мадам Дюсэ сделала над собой огромное усилие, но ей удалось только дважды произнести имя своего сына.

– Фабьен! Фабьен! – выдохнула она и принялась раскачиваться, всхлипывая и смеясь.

– Боже мой! – в страхе вскричала мадам Пату. – Он что – умер?!

– Нет, нет! – Мартина, будто в приступе помешательства, снова воздела руки. – Нет! Но… но Бог есть! Да, есть! Не святые отцы его придумали, даром что так нам казалось! Он – настоящий, наш Господь! – Она попыталась заключить в объятия Анри и Бабетту. – Деточки вы мои милые! Ангелочки Господни! Ведь это вы отвели Фабьена к кардиналу…

Анри и Бабетта переглянулись и молвили едва слышно:

– Да, мы.

– А теперь глядите, что из этого вышло! Глядите! Вот мой Фабьен!

Еще не смолкли слова Мартины, которая вся до последнего нерва была наэлектризована восторгом, как на площади появилась новая фигурка. Какой-то стройный, легконогий мальчик бежал к гостиничке «Пуатье»; в его светлых кудрях играл ветер, большие серые глаза светились изумлением и почти божественной благодатью.

– Мама! Мама! – выкрикивал он на бегу.

Мадам Пату показалось, что Небеса разверзлись, дабы на землю могли сойти ангелы. Да неужто это Фабьен? Фабьен, который всю жизнь ковылял на костылях, которому каждый шаг давался с болью, который всего около часа назад покинул дом Пату в своем обычном плачевном состоянии? Неужто именно он бежит через площадь весело и резво, как если бы не мучился ни денечка в своей жизни, как если бы его руки и ноги всегда были здоровы и сильны?

– Фабьен, ты ли это? –