Наставник во Христе - Мария Корелли
На этих словах Анри и Бабетта переглянулись и вдруг, будто под влиянием необъяснимой эмоции, одновременно их обуявшей, рухнули на колени. Мадам Пату, слишком тучная и неуклюжая, чтобы сделать то же самое, не сотрясши все здание (вот был бы конфуз!), удовлетворилась тем, что склонила голову как могла низко. Мануэль остался стоять. Опирающийся на спинку кардинальского кресла, пристально глядящий на бедного калеку, он казался юным ангелом сострадания, жаждущим одного – избавить род человеческий от бремени скорбей и болезней. В полном молчании прошло минуты две, затем кардинал возложил ладони на белокурое темечко Фабьена и начал молиться вслух:
– Христос-милостивец! Сердобольнейший и кротчайший Избавитель, Тот, к Кому в святые дни Его земного существования стекались больные, увечные, незрячие, уходили же исцеленными и утешенными, ибо никто из них не знал отказа! Молим Тебя, обрати взор на мучения сего чада Твоего, кое лишено радостей, созданных Тобой во множестве для других детей, сильных и здоровых, не отягощенных недугами, подавляющими резвость юной плоти и гасящими пыл юных душ. Взгляни с состраданием на это дитя, о кроткий Царь и Учитель. Ты Сам был отроком, так сжалься, избави его от прискорбного увечья. В Твоей власти распрямить это искривленное тело и наполнить силой эти вялые мышцы, ибо Ты победил саму смерть и не существует для Тебя ничего невозможного! Но, Спаситель наш милосердный, прежде всего молим мы о том, чтобы Ты укрепил душу этого чада, если телесные страдания посланы ему свыше. Даруй ему совершенство духа, дабы был сей отрок достоин поместиться среди Твоих ангелов в светлом Царствии Твоем. Вручаем его Тебе, великий Учитель, вверяем всецело Твоей милости, сами же остаемся покорны Твоему Божественному Произволению. В память о Твоем священном отрочестве, прими, утешь, исцели, благослови сие чадо! Аминь!
Настала глубокая тишина. Отчетливо слышалось только размеренное тиканье старомодных часов, что стояли в кухне, за стеной. Анри и Бабетта очнулись первыми. Поднявшись с полу и отряхнув свои одежки, они уставились на Фабьена. Неужто прямо на их глазах свершится чудо? Фабьен не шевелился в объятиях кардинала; его худенькие руки по-прежнему сжимали Распятие, глаза были благоговейно закрыты – наверное, он так бы и сидел, если бы кардинал не спустил его со своих коленей, проявляя максимум деликатности. Лишь тогда Фабьен распахнул глаза, стал озираться в недоумении. Он пошатнулся; падение было бы неизбежно, если бы Фабьену вовремя не подали костыли. Но сколь жалко дрогнули бледные губы, силясь улыбнуться, сколь скорбно поник Фабьен своей белокурой головкой, когда собрался проковылять к выходу!
– Спасибо, монсеньор, – заговорил он смиренно. – Когда вы молились обо мне, я чувствовал себя почти исцеленным. Но это все без толку! Мир полон обездоленных, и многие из них – калеки, я такой не один. Если Господь станет отзываться на каждую мольбу о здравии, когда же Ему вершить другие дела? Монсеньор, вы сделали все, что могли, – в этом я уверен и благодарен вам от всего сердца. Прощайте!
– Прощай, дитя мое! – отвечал Бонпре, растроганный видом беспомощной изувеченной фигурки, сам страдая физически оттого, что не в силах устранить причину чужих мук. Наклонившись, он поцеловал Фабьена и добавил: – Поверь, мой мальчик, я бы с радостью отдал жизнь свою, лишь бы ты стал здоровым и крепким. Да благословит и да исцелит тебя Господь!
Тут-то Мануэль и покинул свой пост за кардинальским креслом. Легко, будто по воздуху, скользнул он к бедному калеке, обнял его и поцеловал в лоб.
– Прощай, брат мой милый! – заговорил он с улыбкой. – Ободрись! Имей терпение! Помни: Господь слышит все молитвы, сколько их ни раздается в целой Вселенной, во многих миллионах миров. Слышит – и отвечает молящимся! Не сомневайся в этом. Наберись мужества, дорогой брат! Скоро ты будешь исцелен!
Изумленно вглядывался Фабьен в юное лицо, исполненное кротости, излучавшее надежду и любовь.
– Какой ты добрый, – сказал он наконец. – Ты сам еще ребенок и, наверное, понимаешь, каково это – быть вроде меня. Другие мальчики всюду бегают, резвятся, по многу лье проходят по лугам и тенистым рощам, где звенит птичье пение, где можно многому дивиться и о многом размышлять. Но мне, хромому, путь в луга и рощи заказан. И потом, моя матушка ужасно сокрушается обо мне. Как ей будет со мной тяжело, когда я стану взрослым, но помощи в преклонных летах она от меня получить не сможет…
Тонкий голосок сорвался, две огромных слезы сформировались, сорвались с ресниц и поползли по бледным щекам. Мануэль стиснул руку Фабьена.
– Не плачь! Верь мне – ты скоро исцелишься, – ласково заговорил он. – Кардинал всю душу вложил в молитву о тебе. Так, без единого эгоистического помышления, с верой и глубоким смирением, взывают к Господу только лучшие из людей. И после таких молитв на землю спускаются ангелы! Наберись терпения и мужества! Верь в добро – и оно придет!
Столько сладостного умиления было в этой речи, что утешился даже кардинал Бонпре. Калека Фабьен улыбнулся сквозь слезы.
– Я БУДУ верить и надеяться! – молвил он. – Мне и самому всегда казалось, что Господь где-то рядом, хотя моя матушка считает, что Он очень далеко. Я наберусь мужества, то есть постараюсь. Ты так добр ко мне; я знаю, ты понимаешь, что я чувствую, – спасибо тебе за это. Вот бы и ты однажды обрел счастье! Прощай! – И, оглянувшись на Анри и Бабетту, Фабьен уточнил: – Теперь мы можем идти?
Анри по-взрослому сдвинул брови:
– Полагаю, да – больше ведь ничего нельзя сделать?
Эта реплика, выданная не без сарказма, была обращена к кардиналу, который, впрочем, встретил дерзкий юный взгляд почти сочувственно.
– Ничего, мой мальчик, увы, ничего! Ты ждал чуда? Но ведь я еще вчера сказал, что я вовсе не святой и без соизволения Господнего ни на что хорошее не способен.
– А вот папа римский верит в чудеса, – возразил Анри, и его лицо вспыхнуло от внезапного гнева. – Но в какие? В те, которые ему лично на пользу! Воображает, будто у Бога основная задача – о нем заботиться!
Неясно, чем была вызвана гробовая тишина, в которой потонули эти слова, – то ли ужасом, то ли неловкостью. Кардинал молчал, Бабетту слегка потряхивало. «Какой же гадкий, оказывается, у меня брат!» – думала девочка. Мадам Пату зажмурилась в страхе, осенила себя крестным знамением, будто защищаясь от нечистого духа, и хотела заговорить, но Анри, нимало не обескураженный, в новом приступе
