Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев
С этим бригадирством Гневышев чуть на тот свет не ушел. Все самому надо обсмотреть и взвесить и в шурф самому надо спуститься и узнать, верно ли, что камня коснулась. Да вот она, подошва пологая, разостлалась, теперь на сторону можно податься. Указал он, куда на сторону надо лезть, крепежник понадобился, и он крикнул наверх:
– Спускайте вязанку!
А сам в нишу малую стал, чуял, что ли, Гневышев, что наверху парень растяпистый стоял? И развяжись тут вязанка, просвистел крепежник мимо, не задел, а волной выхватил Гневышева и бросил на себя. Синяками отделался, и как стало дивно золота попадаться, сотня, а то и полторы сотни граммов намывалось, тогда и страх забылся, и шутки полетели:
– Это тебя, Гневышев, черт от золота отпугнуть хотел.
После первой же зимы Евлампий в дом просторный перебрался. Лиственничный большеоконный дом с узорчатым карнизом, с балясинами по крыльцу и веранде, а на задах амбар, баню и скотник добрый срубил для Гнедка и коровенки. А как дом и хозяйство достались, знает он да Нюрка. Казалось, что и не спали они, и Нюрка вроде горбатенькой стала от досок и плах, от вершинок лиственничных, как чугун, тяжелых, а Евлампий подсох и поджарым стал. Это ведь даль-то, даль-то какая от мира большого. Тут на двести верст кругом только старательские бригады, три малых поселеньица да медведи, маралы да сохатые с козулями бродят. Рыбы, сига, из Витима хоть мешками добывай и соли и копти, а девать ее больше некуда. Из приискателей никто и словом не обмолвится, кто ты есть, бригадир. Каждый сюда со своей сложной судьбой притащился. Лишь спирт, разведенный и пахнущий керосином, открывал рты, и то для артельной песни. А любили больше петь «Бродягу с Сахалина». Хлестнут молча по стакану, зажуют куском сохатины, хлестнут по другому, упрутся локтями в стол и, глядя не в глаза друг другу, а в темноту зимних теплых углов, завоют на ночь. К другой песне потянутся, поваляют ее, как горячую картошку, сглотают неразжеванной и опять к бродяге, опять к звериным узким тропам, а за окошком бушует непогода в пятьдесят градусов мороза.
Наконец пришла весна с дымчато-светлым налетом зелени на лиственницах.
– Что-то ты все покрякиваешь, Евлаха, – говорили ему товарищи и сами же отвечали: – Премию ждет наш бригадир. Считай, бригада выйдет самой добычливой за весну.
– Хорошо золото идет. Это верно, – соглашался Гневышев, – должны и премию дать.
Премия не задержалась. Пять бостоновых костюмов и три пары юфтевых сапог болотных, как раз на всю бригаду хватило. Себе Евлампий взял юфтевые. Опять, как на нижегородском автозаводе, хвалили его с трибуны, а станок его, художником срисованный, висел в райклубе и носил имя изобретателя. И было сладко, было гордо-волнительно на душе, так и поднимало в какое-то парение, и так страшно становилось, что вдруг кто подкрадется и унесет радость его новую. Увидит кто-нибудь из деревенских станок его и пойдет с лихой вестью куда надо. «А вот он какой, этот Гневышев, вишь, в бригадиры, в рационализаторы пробрался, чтобы вредить и палки вставлять в колеса». Гнал эту коварную думу трехдневной районной гулянкой на слете ударников-старателей. Бил себя в грудь Евлампий, когда сидел за одним столом с начальником и уверял горячо:
– У меня планы новые в башке гудят. Штреки – ничего. Штреки такие пойдут. Рассечки, рассечки длиньше надо делать, потому что золото…
Ему не дозволял много обещать начальник прииска:
– Хватит, Гневышев. Сейчас о другом у нас речь тут: гуляй, отдыхай, старатель.
И Гневышев пил шампанское, пил спирт бочковый, «же-неный», пил водку из-под пробки и, выйдя на улицу, выбивал дробь и чечетку, поднимал красное лицо к небу и орал:
Оставил мать свою старушку.
Детей, красавицу жену…
Гневышев зашевелился и зарадовался в душе, что вспомнил те давние и высокие минуты, настрой тот, когда он будто на крыльях поднялся, гордый умом своим и золотыми руками, счастливый причастием к чему-то огромному, что он и назвать не мог.
Это после, особенно тут, на войне, он понял глубже и дальше, что это такое «огромное», и с высоты зрелости нынешней поглядел на себя, на того и на этого: «вот он, мужик, – пахал, воевал, опять пахал, рвался своим путем к зажиточности, познал мертвое время, но вывели его голова трезвая и руки надежные на добрую дорогу. И зарубцевались раны перед новыми ранами, и вот он нынче, слабый и немощный, миру тому, жизни той говорит спасибо. «Спасибо, – кто-то говорит и ему, – за веру в себя, за жадность к жизни, за то, что сберег мир сладкий и неотступный, который зовется Родина». Одного хотел бы теперь солдат: пожить маленько да увидеть, как ребята выгоняют вражину из земли да как погуляют после тяжкой работы, да как, засучив рукава, примутся ровнять развалины, обстраиваться и добывать себе сытый кусок хлеба. Пускай бы он одыбал от последней раны, пришел бы домой, навалился бы на прясло и увидел бы, как распахнулась дверь и на крыльце появилась Она. Он бы радостно потряс костылями над головой и позвал ее.
– Нюрка! Вот я опеть дома.
28
Нет, нет, не станет дальше думать Гневышев, да и сердце шибко колотится, и боль все теснее связывает тело. Жар туманит рассудок – не от этих ли дум жар?
Чтобы убедиться, так ли велик его жар, он дотянулся до Трунова, отыскал руку его и тотчас отбросил – она была холодна. Гневышев едва сел, опершись на руки, и в рассветной мгле увидел длинное тело лейтенанта. «Как смерть-то берет, кажись, и не ждешь. Радовался ведь, что ранен легко, а вот уже смерть. – Гневышев горько улыбнулся, вспомнив ложку, оставленную на огневой вместе с оторванной ногой… – Да когда же, когда эта операция», – простонал он и огляделся. Были уже видны белые халаты сестер. Санитары несли на носилках то ли живого, то ли умершего, но все это пока жило и двигалось в дальнем ряду. Его ряд у стены все еще не распечатали. «Неужели я не доживу и, как лейтенант, умру? Надо позвать, надо спросить, и пусть уберут его». Он набрал в грудь воздуха и вскрикнул, но крика не получилось, а получилось глухое хрипение. Не поверил Гневышев и крикнул еще, и опять едва прошуршало в горле. «Это я умираю, с голоса умираю», – подумал он и почувствовал, как стали подкашиваться и дрожать
