Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев
Ребятишки помолчали, и чтобы польстить, старший подивился:
– О-ё-ё! Это какую мину-то надо ему!
– Пудовую, – сказал Лукахин.
– О-ё-ё! Поворочай-ка их!
– Ну и что, что тяжелые. Она, поди, летит недалеко, – возразил малыш. Ему никто не перечил, и он еще увереннее заключил: – Не-ет. Минометы все равно хуже дальнобойной. Они не главные.
Лес как-то разом открылся, сперва редкий и малорослый березняк, затем стали появляться сосны. Лукахин остановился и даже остановил свое возбужденное дыхание, прислушиваясь к тишине, в которой все живет, все дышит и лишь притаилось в ожидании. Лукахин наслаждался прежним, часто приходившим к нему, состоянием, которое знакомо одному охотнику, замечал, как обостряется его зрение и как гулко начинает стучать сердце. Он увидел чуть припорошенные треугольнички заячьего следа и тотчас прочел, что след был вчерашний, и оттого повернулся и шире обозрел ложбинку, издали разглядев уже не след, а заячью тропу, молодую тропу, между белыми, как умытыми, березами. Он попросил ребят задержаться, в несколько прыжков подскочил к тропе и, расставив ноги, чтобы не тронуть следа, связал вершинки двух березок, к которым и припутал петлю, засмеявшись над собой: когда он выравнивал петлю и расширял ее, заметил, как тряслись руки, как все в нем радостно напряглось, как хмельно шумело в голове. Это был тот главный миг, за которым шел сюда Лукахин, ждал его тревожно, придет ли, повторится ли. Он с радостью отметил, что и в ногах, широко расставленных над тропой, слышались истома и легкое потрясывание. И когда он поставил петли и, кликнув ребят, уходил из леса, ему казалось, не он шел, а березы кружились в хороводе и бесшумно смеялись, как руки, раскидывая перед ним ветки.
Хоть и мало оставалось времени, Лукахин зашел к Вальке Шутовой. Одетая в крепдешиновое городское платье, она поджидала его, встретила в дверях и провела в переднюю комнату, мимо молчаливых свекра и свекровки.
– Ну, что они меня сторожат. Старуха, что ли, я? – сказала она полушепотом и закрыла дверь на крючок.
– Я на минутку, Валентина, – предупредил Лукахин.
– А насовсем мне тебя и не надо, – засмеялась она, – мне вот с тобой рюмку выпить. Вместе учились. А я ведь сейчас живу, как умираю. Никого-то тут нет. Старичье да ребятня. В городе хоть какой-нибудь мужичонка да подвернется, а тут… Оставлю ребенка им, пусть водятся, пусть ростят, а я в город удеру или на фронт. Возьмут меня на фронт, а?
– Должны бы взять, – ответил Лукахин.
– Что тут пропадать мне! Не семеро по лавкам. Видел, какая нарядная на льду-то была? Для кого наряжаться? Увидела тебя и хоть не то, не то, а сердчишко так и взыграло.
– Что с тобой? Ты такая смирная, тихонькая в школе была.
– Тихонькая, а в Мишку Сойкина и тогда втропалась. Не помнишь, что ли? – захохотала Валька. – Вот так и живу, влюблюсь да горю. Такая уж я ранняя. В шестнадцать лет выскочила. Подумай-ка. Нет, тут я умру, Максим. А ты выпей, выпей рюмочку. Давай-ка чокнемся да выпьем.
И так как Лукахин отставил было недопитую рюмку с крепчайшим самогоном, она вернула ее, попридержала голову парня и опрокинула рюмку в рот. Легко, с каким-то прищелком выпила и сама.
– Люблю крепкую! – воскликнула она. – А что же остается делать? Люблю, Максимка, это оттого, видно, люблю, что чую, сколько мало жить осталось. А ты не гляди, Максим, за окно. Я лучше тебя знаю, когда поезд пойдет. Не задержу. Ну, нацелуюсь, нацелуюсь, от этого ты не открутишься. Нацелуюсь и матери оставлю времечко проводить.
Валька прыгнула на колени к Лукахину.
– Да, тебе тут скучно такой, – засмеялся Лукахин.
– Я такая. Я вся на виду. И все такие, только скрывать горазды.
Валька обхватила шею Лукахина и принялась целовать его, отрывисто, коротко и многократно, полизывая подсохшие свои губы и насмешливо заглядывая в его смущенные, растерянные глаза.
– Не пугайся ты, дурачок. Да неужели ты все тот же? В такое-то время – и тот же! Не бойся ты, я нацелуюсь, и всему конец.
На кухне громко заговорили, подергали дверь, Лукахин услышал голос матери.
– Слышь, Максимка, опоздаешь ведь. Иди сейчас же домой.
Валька испуганно раскрыла глаза, лениво и нехотя сползла с коленей. Заломив за шею руки, тихо и беззвучно плача и улыбаясь, прошептала:
– Успела ведь, успела нацеловаться-то!
Под вечер он шел с матерью к станции, попросив ее надеть новое пальто и пуховый платок. Взвалив на себя баян и вещмешок с лампами, он держал мать под руку и, как бы посмеиваясь над собой, рассказывал ей о первом бое. Как он желал, чтобы медленнее подбирались к передовой, как он просил бога или еще кого-то, чтобы подольше задержались в распадке остановившиеся машины, хоть бы на два часа, а там и ночь придет, а там и стихнет бой, который все охал, все погромыхивал впереди и напоминал о себе, как близкая туча. Как потом отрыли первую огневую и дали огня и как бросили скоро все сделанное и поехали дальше, потому что немец отступал. И потом пришла первая, в фейерверках ракет, ночь. Лукахин сам себе отрыл намеренно узкую и очень глубокую щель, на дне ее постелил соломы и лег, но так и не уснул, все глядел на звезды и все ждал, что вот-вот прилетит к нему пудовенькая, как их, мина – и до свидания, Лукахин. Его мучила совесть от сознания, что из всей батареи боится он один, но скоро понял, что боятся все, но умеют скрывать страх, пряча его в ругани и суете. Он этого делать не мог и перед страхом оставался открытым.
Все это была скучная фронтовая проза, и просилось сказать о себе что-то высокое. Он рассказал, что, все еще страшась, дня через три первым забросил свою каску в кузов машины, потому что ничего она не значила: до огневой пуля не достанет, а от бомбежки и в каске не спасешься. Забросил-то каску первым Катков, а за ним Лукахин и солдаты. И еще одну вольность о себе хотел рассказать Лукахин: он перестал для себя рыть щели, а раз даже прошелся по огневой, когда рвались снаряды и свистели осколки, даже хотел показать полу шинели, пробитую осколком. Но перестал рыть первым и ходил по огневой опять Катков, а где пробило шинель Лукахину, он и сам не помнил.
Лукахин смутился и замолчал, укоряя себя в легкомысленной похвальбе, догадываясь, что и мать заметила его неловкость.
– Ты думаешь, это хорошо, – сказала она, – зачем же дается каска-то? Это же отчаянность, а не смелость, сынок.
Торопливо,
