Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев
Лукахин не мог успокоиться, поставил под топчан баян и вышел из землянки. Как вчера, зарождалась тихая холодная ночь, и опять слышались и замирали ночные голоса, и шепталась хвоя, и слышалась своя песня, пробуждая жалость, словно что-то должно сгаснуть.
«Что я жалею, что должно исчезнуть? – искал ответ в своем настроении Лукахин. – А! – горько доискался он. – Вот что должно увянуть и потом умереть – песня. Да и не песня, а тот свиток волнения, рожденный не вовремя, который живет во мне и непременно породит новую песню. А за гранью леса, за полями и деревнями; за куском времени – опять война. Были смерти позади – будут они впереди, и умрет песня, потому что не станет меня. Как ужасно, как нелепо и возмутительно, что разом, при каких-то необоримых обстоятельствах, умру, не станет того высокого, светлого волнения, которое зовется песней. Не будет звезд и шума хвои и глухого дальнего постанывания, пошептывания, повздохивания, словно все, что недавно гремело и ухало, отдыхает и будет греметь вновь и отдыхать вновь где-то в далеком лесу и тебя уж не будет там. Как не хотелось менять тишину родной деревни на войну, а пришло нежелаемое, и ты его любишь, ибо что такое в тебе сейчас, если милы тебе ночные стоны, если добрую улыбку вызывают свой наивный сожитель по землянке, и сердитый Сопунов, и напускно-требовательный Водоливов, покорно-медлительные солдаты, хитрый старшина Савенко. Как не любить, если день целый сочиняешь песню об оборванной солдатской любви. Тебе хорошо от мысли, что налево от тебя парк с орудиями, которые недавно раскалялись до невозможности прикоснуться, что дороги тебе поленницы дров у дверей, вздрагивающие от храпа солдатские нары, дремлющий дневальный, дежурный по части, который скоро подойдет к тебе и прогонит спать. Если бы взамен всего этого вернули тебе покой деревни, не согласился бы ты, не позволило бы что-то, может, то, что зовется великим словом «товарищество», выше которого в этот час ничего нет. Разные люди собрались в полку. Что их собрало? Не одна же дисциплина. Да нет, вовсе и не она. Она только внешнее проявление силы, которую и назвать нелегко и которая руководит тобой и всеми, кто тут есть. Во имя этого можно пожертвовать песней».
В землянку он вошел тихо, чтобы не разбудить Каткова, и сел на пустой топчан Павлика, – они все еще называли третье незанятое место по имени убитого лейтенанта Лямина. Товарищ не спал. Он только что вернулся из хозроты и бросился рассказывать о девчонках.
– Я знаешь, такой, я сразу не кидаюсь. Я приглядливый на этот счет. Иной первую же, какая посмотрит на него, подцепит и милуется с ней до тошноты. Я действую не так. Вчера одна и плечиком заденет и глазками взыграет, я никакого внимания, я все в другой уголок на смугляночку поглядываю, ах, хороша! Уперся зыркалами и знаю: чует она, а все с подружкой – хи да ха, мол, гляди, от меня не убавится. А улыбается оттого, что я на нее гляжу. Расхохоталась и что-то подружке на ухо шепчет, и уж не сама, а подружка на меня уставилась. Ага, клюнул, значит. Как танго заиграли, я к смугляночке: нельзя ли станцевать, и она так, слепо, будто кто я, вовсе и не важно, руки на плечи кладет. Легко, ой, легко, как перышко, порхает и разок глянула на меня и уж не оторвется. А я изучаю, какая ты есть. Ага, усики, не люблю я с усиками. И глянул эдак раза три подряд на усы ее, она и свяла, погрустнела и глядеть стала в сторону. А мне того и надо. Я еще к какой-нибудь пригляжусь.
– Экая умственность, и в каком деле, – заметил Лукахин.
– Не понимает, – сказал Катков о Лукахине, будто его тут и не было. – Где понять – от маменьки только. Под стол пешком ходил, а я уж с девками спал. Черт те, как это мне здорово на них везло. Какой ни подмигну, та и моя.
– Ты красивый, – с завистью сказал Лукахин.
Было бы светло, можно было бы увидеть, как расплылся в улыбке Катков.
– Кхе, кхе, – покашлял он. – Я знаю их как вот пять своих пальцев. Я и жен уводил от мужиков. Вижу – красивая, и уведу. Но с этими нелегко, хе-хе, эти вешаться рады. Не дай бог никому. Увел раз я одну красавицу, Катей звали. Расскажу по порядку.
– И врать же ты, Катков. Молод ведь, не успел ты еще, – засмеялся Лукахин.
– Но, но! Не хочешь слушать – затыкай уши и дрыхни, – забасил Катков нетерпеливо, словно из рук его улетала птица. – Катя, говорю. Была такая.
– Ни черта у тебя в жизни доброго не было, – грубо оборвал его Лукахин.
– Ну, была же, говорю! – капризно выкрикнул Катков:
Чувствовалось, что история выдуманная, и, не переставая слушать, Лукахин отвернулся к стенке и по-своему стал дорисовывать Катю, мужа ее, Каткова. Катю он видел высокой и красивой. Темной ночью убегала она от нелюбого мужа с Катковым, и вдогонку хотелось крикнуть: «Ошиблась, ошиблась!» Он слышал пустоту слов Каткова, скорый разрыв и новые страдания женщины, потерянность и одинокость ее, убежавшей в чужой город.
– Я потом видел ее в том городе. Стыдно было, отвернулась, – досказывал историю Катков.
– Она презирала тебя, – выпалил Лукахин с раздражением.
– Ме-ня! – не допускал подобной мысли Катков и заговорил о Лукахинской неосведомленности в женских делах Но Лукахин его уж не слышал. Он шел за этой женщиной. Ему приятно было идти за ней по улице, следить за молодой и легкой походкой, подняться по лестнице к ее квартире и увидеть, как навстречу к ней вышел молодой мужчина, и мужчина этот – он, Лукахин. Он любит эту женщину, он все знает о ней, но не спросит ее о том никогда. По комнате бегает их сынишка, и они играют с ним, радуясь каждому еще неловкому, едва рожденному слову. Лукахин всматривается в глаза женщины и бесконечно счастлив, что нет в них страха и отчаяния, она забыла о прошлом и излечилась от беды. И отсюда теперь, с фронта, он тоскует по ней, для нее пишет песню, и не Сопунов, а сам он написал слова: «Знаю, заплачешь ты, ах, только без слов и без стона». Он подумал так и застыдился: слова песни не прикладывались к его небольшой
