То, что делает меня - Ида Мартин
Вдруг Леха резко перестал смеяться.
– Не ходи к ней. Она вообще неадекват сейчас. Я ее еле докантовал. Чуть не сиганула вниз. Когда там все рухнуло. Ей сейчас успокоительные дали. Не нужно. Не береди.
Образовавшийся в горле ком никак не получалось сглотнуть.
– Как же так получилось?
– Понятия не имею. Не видел почти ничего. Зоя сказала, что Яров наотрез отказывался подниматься. И что Трифонову пришлось его вырубить даже. Собирался на себе его вытащить, но как-то сорвался. Не знаю. Зоя говорит, что сама в этот момент уже плохо что видела.
– У него ребра были сломаны, – сказал я. – А Яров после снотворного еле разговаривал.
– Позвонил бы ты мне раньше, – горько, но без упрека сказал Леха.
Я и сам чувствовал какую-то свою вину, хотя понимал, что сделал больше, чем когда-либо в своей жизни. Просто о том, что сильным людям тоже бывает нужна помощь, обычно редко кто задумывается.
Посреди площадки стояла пожарная машина с белой, выдвинутой в черноту облака телескопической лестницей. Верхний ее конец полностью скрывался внутри клубящихся воздушных масс. Точно какой-то местный Джек решил прогуляться по небу в поисках замка великанов. Однако никаких сказочных великанов там совершенно точно не было, а были только ужас и настоящая смерть.
– Я сейчас, – Леха побежал к этой машине, а я, воспользовавшись моментом, все же заглянул к Зое.
Она сидела с закрытыми глазами, откинувшись на спинку кресла. Будто просто в маршрутке ехала. В этот момент я никогда бы не сказал, что ей семнадцать, таким взрослым и скорбным было ее лицо.
Молодая врач понимающе кивнула и молча вышла из машины. Я сел рядом с Зоей, и, упрекая себя в том, что делаю – ведь я уже внутренне попрощался с ней, – взял ее руку в свою. Но никто не мог предположить, что так сложится. Что я могу понадобиться ей. Что стану нужен. Пусть даже при таких ужасных обстоятельствах.
Едва приоткрыв глаза, она увидела меня и снова крепко зажмурилась.
– Зой, я тебя люблю, – незатейливо и прямо сказал я. – Просто знай.
Ее подбородок задрожал. Это и понятно. Ну куда я лез со своей любовью? Идиот. Но я же хотел как-то помочь, поддержать, хоть что-то сделать, чтобы облегчить все это. И ей, и себе. Вот только это было невозможно.
– Зачем вы за мной пришли? – еле слышно проговорила она.
– Ты и сама знаешь.
– Я хочу умереть. Очень сильно. Хочу сжаться до малюсенькой микроскопической точки, а потом взорваться, разлететься на сотни миллиардов атомов, чтобы этого всего больше не стало. Меня больше не стало, – она закрыла ладонями лицо, а когда я попробовал прикоснуться к волосам, вздрогнула так, что я понял: Леха был прав, и все эти разговоры и утешения приносят ей еще большую боль.
Поэтому я просто тихонько вышел. Врач ободряюще коснулась моего плеча, села на свое место, задвинула дверь, хлопнула дверца водителя, машина тронулась с места и, сделав небольшой круг по площадке, уехала.
Пожарная телескопическая лестница плавно складывалась у меня на глазах. Люлька медленно возвращалась из «страны великанов».
На ее маленькой огороженной площадке я различил темные контуры троих человек, и Леха, стоявший возле машины, вдруг запрыгал, как жизнерадостный щенок, пытающийся дотянуться до палки в руках хозяина. Это выглядело странно, но трепет надежды невольно заставил дышать чаще. Я бросился туда, изо всех сил пытаясь разглядеть сквозь белые блики в глазах, что же это за люди.
Подбежали другие спасатели. И вытащили оттуда одного за другим: сначала Ярова, а за ним и Трифонова. Тифон был без сознания. Видеть его беспомощным и безвольным было непривычно и странно. Но каким угодно, лишь бы живым. А он был совершенно точно жив. Это я видел по тому, как ему надевали кислородную маску и везли на каталке в машину.
Ярик же старался быть собранным, но его шатало, и на ногах он едва держался, но до скорой помощи дошел сам. Леха бежал за всей этой процессией, что-то беспрерывно говоря на ходу. Его то и дело отгоняли, но он упорно возвращался и пристраивался рядом.
Внезапно ноги стали ватными, коленки согнулись сами собой, и я вроде не хотел, а все равно опустился в песочно-цементную грязь. Все накопившиеся за эти дни переживания со страшной, неудержимой силой хлынули наружу.
Я заплакал по-настоящему, по-детски, навзрыд, то и дело утирая с лица слезы, и мне не было стыдно. Я плакал искренне, горько, от души. И от сердца, и от головы, и от тела тоже. От радости, грусти, стремительно схлынувшего страха, от боли безответной любви, внезапного прилива самоуважения, осознания крепкой человеческой привязанности к людям, а еще от своего эгоизма и глупости, от неожиданной уверенности в собственных силах и многого другого, чего не мог выразить словами.
Я плакал от всего себя, чтобы раз и навсегда выплакать все-все без остатка, на всю большую предстоящую жизнь, в которой уже никогда не буду ребенком и не смогу позволить себе быть запутавшимся, неуверенным и слабым.
Перед самым носом возникли грязнющие ботинки. Так близко, что я, утершись рукавом, поднял голову. Возле меня стоял обычный, непримечательный человек, точно такой, как все в этот момент. Серая одежда, вместо лица – размытый блик.
– Ты Никита?
Шмыгнув носом, я кивнул.
– Тебе просили передать, – он протянул сложенный белый листок.
Я развернул его. Это был рисунок Яны: мы с Тифоном, корчащиеся посреди улицы.
Мне захотелсоь спросить, где сестры, но человека уже не было.
Пожалуй, я согласен с Дятлом в том, что нет никаких общих законов Вселенной. Потому что она – система систем. А это значит, что любые конкретные понятия в ее отношении теряют свой смысл. Вселенная не может быть нормальной или ненормальной, она – просто есть.
Универсум, summa rerum – «совокупность всего», объектов и явлений в их общем целом, объективная реальность во времени и пространстве.
На следующий день после пожара мы с Дятлом слегли с температурой.
«Наверное, распарились, – сказала бабушка, – а потом без шапки пошли». Про пожар никто не знал до тех пор, пока папа не увидел в новостях Дятла на фоне пылающей высотки. И в этот раз влетело именно ему, причем сильно, хотя я сразу сказал, что мы вместе были. Но меня ни разу не упрекнули, вероятно потому, что, давая это свое интервью, Дятел ни много ни мало сказанул, что из пожара его спас брат. Приятно, конечно, но уж
