То, что делает меня - Ида Мартин
Приехала мама. Зашла ко мне, села на кровать и давай твердить, что, мол, она неправа и что хотела как лучше, а потом взяла и принялась просить прощения за то, что повела себя эгоистично и обо мне совсем не подумала. Это было очень чудно и даже неприятно. От такого признания мое самолюбие ничуть не потешилось, просто стало очень жалко ее. По-нормальному жалко, по-хорошему. Ведь я тоже не хотел о ней думать и понимать ее. Тоже вел себя эгоистично. Даже очень.
Одним словом, мы помирились. Совсем помирились, без всяких «но» и натянутостей. Потому что я честно рассказал, как хотел стать плохим ей назло. Мама очень смеялась и сказала, что у меня все равно бы ничего не вышло, ведь во мне есть «правильный стержень» и голова на плечах, и если бы она не была во мне уверена, никогда не отпустила бы из дома.
За время болезни Дятел полностью вынес мне мозг своей математикой, однако, вернувшись в школу, исправить злосчастную двойку мне все же удалось.
Шурочкина, несмотря на то, что Леха послал их всех, забрала заявление. Зато Нинка выложила в Инсту те фотки с ЛЭП, где парни втроем, стоя на ледяном ноябрьском ветру в одних трусах, позировали ей под дулом пистолета, и такого успеха, по ее словам, не было даже у календаря с обнаженными французскими пожарными.
Зоина мама пошла к юристам, и выяснилось, что дяде Гене она ничего не должна, потому что никаких нотариальных бумаг на тему выплат долга у них оформлено не было. Смурфика так и не нашли. Леха сказал, что не видел, как он выходил из Башни, – наверное, выскочил, когда началась суматоха с пожаром.
О дальнейшей судьбе близняшек я тоже не знал. Но пока во время болезни скучал дома, поднялся к Вениамину Германовичу, и показал Джейн рисунок Яны. Та долго и внимательно его разглядывала, а потом сказала, что он очень крутой, и попросила посмотреть другие рисунки. Я ответил, что других нет, и автора тоже, и что я сам не знаю, зачем принес его.
Яров зашел ко мне через два дня после происшествия в Башне, и я очень обрадовался, увидев его. Тифон с Зоей еще находились в больнице. С ними все было в порядке, если не считать сломанных ребер и каких-то незначительных ожогов у Трифонова, и в конце недели обоих должны были выписать.
Я велел Дятлу отвлечь бабушку на кухне, чтобы не приставала к Ярославу с расспросами. Хотя на самом деле я хотел, чтобы это она отвлекла Дятла, потому что чувствовал: разговор намечается серьезный.
Мы прошли в гостиную. Я усадил его на папин диван, а сам устроился в кресле напротив. От чая Ярик отказался, и, когда мы просто так сели друг перед другом, возникла странная пауза неловкости, будто мы совсем чужие люди и не знаем, о чем говорить.
Лицо у Ярова было печальное, глаза опущены в пол, темные брови нахмурены, руки сосредоточенно сцеплены в замок.
– У меня к тебе большая просьба. Но я не собираюсь брать с тебя обещание, что ты ее обязательно выполнишь. Просто, если получится, будет круто.
– Хорошо, – сказал я. – Если получится, обязательно сделаю.
Ясное декабрьское солнце светило прямо в окно. Его лучи проникали сквозь белый кружевной тюль, между золотистыми шторами, и ложились бледно-желтой дорожкой на ковер. С кресла была видна узкая полоса голубого неба. С кухни доносились оживленные голоса и звон посуды.
– Был сейчас у Трифонова в больнице.
– И как он?
– А что ему сделается? Терминаторы регенерируют со страшной скоростью.
– Расскажи, что у вас там на крыше произошло.
– Ничего интересного, – Ярик неопределенно пожал плечами, и я понял, что ему не очень приятно об этом вспоминать. – Сначала ругались, затем он меня ударил и хотел насильно поднять наверх, но сорвался, придурок, и мне пришлось его самого затаскивать на стрелу. А что еще оставалось? Мне эти его жертвы на фиг не нужны. Главное, я все думал, что мы надышимся гарью и заснем, но он-то отключился, а я ни фига. Наверное, выспался до этого. Думаешь, приятно видеть, как ботинки плавиться начинают? Трифонов, знаешь, что сказал? Что теперь точно пожарным станет.
Ярик довольно усмехнулся.
– Я же говорил, что его энергию нужно в горячие точки направлять. Он как мой папаша… Собственно, по этому поводу я к тебе и пришел. Специально в больницу ходил, хотел ему сказать, но не получилось. Мы с матерью завтра в Израиль уезжаем, повторно ее оперировать. Надежды мало, но, говорят, медицина там творит чудеса. Кто знает, может, больше не увидимся. А дело так и осталось незакрытое.
– То, из-за которого вы поссорились?
– Оно. Ну, почти. Меня раньше это очень сильно напрягало. А теперь, как мать заболела, понял, что нужно расставить все точки. Ты уж извини, я ни с кем про это не говорил. Поэтому даже не знаю, с чего начать. Короче, мой отец… Мой папаша, он, – Яров запнулся, помолчал, посмотрел по сторонам, как бы подбирая слова, – он учился в нашей школе. И мама тоже. В параллельном классе. Они с девятого класса встречаться начали.
Яров помялся, помолчал, точно все еще не решаясь, и я кивнул, показывая, что внимательно слушаю.
– Короче, у моего отца в выпускном классе любовь случилась. Такая, типа «до гроба». Да, все правильно, встречался он с мамой, а «до гроба» – это отдельно. Не удивляйся, мой папаша всегда впереди всех. Во всем так. В общем, он с молоденькой училкой замутил. Неслабо, да?
На кухне что-то звонко упало и покатилось. Ярик помолчал.
– Ну, в итоге все про это узнали, скандал был, ее из школы поперли. А отец все равно еще года два продолжал с ней встречаться. Жениться собрался, а она на шесть лет старше его. Ну, понятное дело, бабушка с дедушкой были в шоке от всех этих отношений. Дедушка же генерал у меня. Он сразу сказал, что училка специально из-за денег отца разводила. Зато маму мою они всегда любили и знали, что она приличная, из хорошей семьи, и уже тогда отцу в рот смотрела. Даже когда он с той женщиной встречался, все ждала, что бросит ее. Но он не бросал.
В общем, бабушка пошла к учительнице и, чтобы она отвалила, наврала, будто мама моя беременная и отец на ней жениться должен. Ну и после этого как-то там все закрутилось, училка отца послала, и он реально женился на маме, потому что дедушка уж очень
