Софья Петровна. Спуск под воду. Прочерк - Лидия Корнеевна Чуковская
– Лидия Корнеевна, приходите к нам чай пить. Мы с мамой еще не ложимся. Или, хотите, я сама к вам приду? (Я выбегала к ним: дома, без Люши, без Мити, мне все опостылело… Сидишь у себя – с кем ни сиди – и тебе ясно, что Мити нет; а сидишь где-нибудь у друзей и воображаешь: вот приду домой, а он дома!)
4
Накануне 1 сентября воротился откуда-то с Кавказа ближайший Митин друг, математик Герш Исаакович, или, попросту Геша Егудин. К этому времени оба они – и он, и Митя – уже далеко не студенты. (Егудин – заведующий кафедрой математики в Ленинградском финансово-экономическом институте.) Дружба их по-прежнему держалась на отчаянном библиофильстве: вместе и порознь ходили они по букинистам, хвастаясь своими находками. Разговоры велись между ними не только научные, физико-математические, но и литературные, а иногда и политические.
Изо всех нас был Геша Егудин, пожалуй, самый здравый и “понимающий”.
Когда я говорю “понимающий”, я имею в виду не область науки или искусства, хотя и в них Герш Исаакович разбирался с большой тонкостью, а – понимающий то, что творилось вокруг.
Потому ли, что наделен от природы был он умом скептическим, а скептики в нашем гнусно устроенном мире всегда в конечном счете оказываются правы; потому ли, что не был он в такой степени захвачен (и тем самым задурен) ежедневной кропотливой литературной работой, как я и мои друзья, или научной, как Митя, но с первого дня моего знакомства с ним (познакомил нас Митя году в 33-м или 34-м) я не слышала от Геши Егудина ни единого удивленного возгласа: что это за выборы при одном кандидате? из кого выбираем? что, собственно, происходит в деревне – там, говорят, людей гонят в колхозы силою, а тех, кто не соглашается, отправляют на Север? отчего арестован такой-то? или отчего на открытых процессах все подсудимые, все, без исключения, признаются? Ответить на эти вопросы с совершенной конкретностью он, вероятно, не мог бы, но, в отличие от нас, никакого недоумения перед любым зверством или любой бессмыслицей не проявлял.
Недоумение наше вызвано было нашей верой в благодетельные основы послереволюционного строя; мы не были бездушны, но всё, возмущавшее душу, мы считали временным перегибом, недоразумением, чьей-то ошибкой, чьим-то недосмотром; он же утешительным иллюзиям не предавался.
“Перегибы? – насмешливо спрашивал он. – Эти перегибы – вот это и есть советская власть. Ничья не ошибка: все по линеечке, по календарю измерено и рассчитано, до какого миллиметра и до какой минуты гнуть. Гнуть, гнуть, согнуть – и объявить перегибом”.
У него не было страха перед теми мрачными выводами, какие вольно или невольно отстраняли от себя мы. Он был наделен той “отвагой мысли”, какую требовал от думающих людей Герцен.
Мы – нет.
Работа наша давала нам не только самозабвение, она же, со всеми своими удачами и невзгодами, служила щитом от жизни и от свободы вывода. В ежедневном угаре труда недосуг додумывать и понимать. Понимали, что иногда и сами печатаем ложь; но зато… зато…
Взять хотя бы один-единственный край нашей работы: фольклор – русские сказки, потешки, колыбельные песенки. И фольклор английский. И – впервые! – сказки народов Севера. На стол к Маршаку они поступили в виде добросовестных подстрочников, а в руки детей – в виде поэтической прозы. Ненецкая сказка “Кукушка” – о том, как дети обидели мать, а мать оставила детей, – это вам не казенная стряпня к 8 Марта, это страдания, разлука, боль. Мастерам-виртуозам поручали мы переводы иностранных классиков. Повесть Диккенса пересоздал по-русски Михаил Кузмин, сказки Гриммов – Александр Введенский, книги Рабле и Шарля Де Костера – Заболоцкий. Разве это не радость – принимать хоть малое, хоть косвенное участие в такой работе? Да ради этакой радости мы и грешить соглашались! Да, это мы, по требованию начальства, выпустили книгу о Кирове, хотя и сознавали отлично, что умолчание – ложь… Да, мы иногда соглашались лгать, но зато… Если бы не мы, не было бы у детей многих и многих прекрасных книг… Золотое это зато – оно и ослепило нас… Разве “Прогулка на осле” – книга, созданная в сотрудничестве Маршака с Лебедевым, – не была шедевром искусства? Без нашего отбора, выбора, лелеяния, без нашей защиты не получили бы дети в подарок ни “Китайского секрета” Е.Данько, ни “Морских историй” Житкова, ни “Повести о рыжей девочке” Лидии Будогоской, ни ответов на “Сто тысяч почему” Ильина или “Реки в упряжке” Житкова. Без нас Государственный ученый совет (ГУС) непременно угусил бы все наши удачи…
Да, иногда издавали мы лживые книги.
Но зато…
Разве кто-нибудь, кроме нас, издал бы Пушкина с гравюрами начала прошлого века? с такими живыми объяснениями? И разве Пушкин не основа основ русской культуры, и разве не губят любовь к Пушкину малограмотные школьные учителя – а мы вот своими усилиями поддерживаем любовь?
Права, права Тамара Григорьевна: были мы в ту пору нашей работой подкуплены. И горды. А упорное нежелание Герша Исааковича писать для детей объясняли, вслед за Митей, присущей Геше леностью и щеголеватым снобизмом.
Мы не умели понять, что Гешина ирония проницательнее, чем наше патетическое слепое усердие.
Может быть, в самом деле в иные времена достойнее лежать на тахте и лениво почитывать хорошие книжки, чем выпустить десять прекрасных книг, уплатив за это трудовое удовольствие одной заведомо лживой?
5
Вернувшись в Ленинград, Геша Егудин позвонил Мите. Я пробормотала нечто невнятное, а потом бодро произнесла, что сама зайду к нему, к Геше: буду, мол, все равно неподалеку, на Петроградской.
Чистейшее вранье: на Петроградскую сторону вообще я не собиралась, а тянула меня к себе как раз улица Скороходова, где жил теперь Геша. Конечно, хотелось мне подставить случившееся под трезвый и зоркий взгляд Митиного ближайшего друга, но дело было не в этом.
Съезжаясь с Митей на Загородном, обмен мы совершили тройной, и “в порядке обмена” ту самую комнату – Митину, – ту, волшебную, с окном во всю стену, получил Геша Егудин. Туда-то, на Скороходову, меня и тянуло.
Быстро
