Член палаты Мильтоун - Джон Голсуорси
– Нет, Куртье, если бы она состояла из таких людей, как мы с вами, то она не была бы толпой.
– Вы так говорите, как будто вам нет никакого дела до всего этого, – возразил Куртье серьезным тоном.
– Я всегда держался в стороне от этой каторги. Вы поступаете так, как вам хочется. Я же не настолько свободен.
С этими словами Мильтоун распрощался с ним.
Но Куртье еще раз сказал ему с ударением:
– Бросьте вашу политику, если вы так чувствуете. Не губите свою жизнь из-за этого… Не губите ее жизни.
Мильтоун ничего не ответил.
Ночь была тихая и теплая, когда Куртье вышел около полуночи из отеля и направился к зданию классической гимназии, где должно было быть вывешено объявление о результате выборов. Какой-то странный шум, точно дыхание громадного чудовища, наполнял воздух. Это гудела толпа, запрудившая площадь, находившуюся в конце улицы, идущей под гору.
Издали точно темный ковер растянулся внизу, испещренный светлыми пятнами от фонарей. Высоко над толпой поднималась маленькая башня с остроконечной крышей, украшенная освещенным циферблатом часов. Куртье, спускавшийся по улице, видел, что головы всех были обращены в одну сторону. Ему казалось, что он слышит биение сердца этой толпы, чувствующей и мыслящей теперь как один человек.
Отдельные помыслы, чувства, желания – все это потонуло в одном общем порыве, заставлявшем биться в унисон тысячи сердец, и Куртье невольно испытывал волнение, подавленный величием этой ночной сцены.
Какой-то старик с длинной седой бородой, стоящий рядом с ним, взволнованно шепнул ему, указывая на балкон:
– Я не видел ничего подобного со времени знаменитого 48-го года… Вот они там, эти аристократы!
Куртье взглянул вверх и увидел лорда и леди Валлейс, стоящих рядом и смотрящих на толпу. Возле них, облокотившись на окно и разговаривая с кем-то, скрывавшимся позади нее, стояла Барбара. Старик, указавший Куртье на них, отошел в сторону, что-то ворча про себя. Куртье заметил, что глаза его сверкнули ненавистью, и это взволновало его. Он увидел, что Барбара смотрит на него. Она тихонько поднесла свою руку к виску, как бы желая дать ему понять, что она заметила его забинтованную голову. Но у него хватило настолько самообладания, чтобы не поднять шляпы в ответ на ее жест.
Старик, волнение которого возбуждало его симпатию, снова подошел к нему и заговорил:
– Вы вряд ли помните 48-год? Вот было время! Народ был охвачен такими чувствами… Мы все готовы были умереть за свою идею в те дни. Мне теперь 84 года, прибавил он, прижимая свою дрожащую руку к груди, – но дух еще жив во мне. Я хочу, чтобы выиграли радикалы.
Далеко позади них несколько человек в толпе начали петь, и скоро старая чартистская песня раскатилась по площади, наполненной народом.
Куртье, увлеченный общим энтузиазмом, тоже громко запел. Он почувствовал в своей руке мягкие пальчики какой-то женщины, а в левой он держал худую дрожащую руку старика. Песня раскатилась и постепенно умолкла вдали, но тотчас же мощный баритон, тот самый, который был запевалой, затянул национальный гимн, и в одно мгновение тысячи голосов присоединились к нему, а в воздухе заколыхалось бесчисленное множество шапок.
– Вот это религия! – подумал Куртье.
Даже с балконов раздавалось пение. Куртье видел, что лорд Валлейс слегка приоткрыл рот, как будто стыдился присоединиться к певцам, Барбара же, откинув голову, пела с увлечением. Впрочем, в толпе не было ни одного человека, который не участвовал бы в этом хоре. Душа английского народа как будто вырывалась наружу вместе звукам, далеко разносившимися в ночной тишине.
Но вдруг песня смолкла. Наверху, под освещенными часами, показалась какая-то тонкая, темная фигура, за ней появились другие. Куртье узнал Мильтоуна.
Кто-то крикнул:
– Да здравствует Чилькокс!
Затем все смолкло, и в наступившей тишине можно было ясно расслышать шум поезда, промчавшегося на расстоянии мили от площади.
Темная фигура выступила вперед. В руках у нее был маленький листок бумаги, отчетливо выделявшийся белым квадратным пятном на черном фоне сюртука.
– Леди и джентльмены – раздался голос. – Вот результат голосования: Мильтоун получил 4.898 голосов, Чилькокс 4.802.
Тишина сразу прекратилась, словно молчание, упав на землю, разлетелось на тысячи кусков. В воздухе стоял непрерывный гул. Куртье пробился в толпе поближе к балкону. Он видел, что лорд Валлейс облокотился на перила, широко улыбаясь. Леди Валлейс подняла руку к своим глазам, а Барбара, рука которой покоилась в руке Гарбинджера, прямо смотрела ему в глаза…
Куртье остановился. По лицу старого чартиста, стоящего рядом с ним, катились крупные слезы.
Наконец, показался Мильтоун. Он был бледен, как смерть, и на лице его не было улыбки победителя.
Глава XXIII
В три часа пополудни, 19-го июля, маленькая Энн Шроптон появилась на главной лестнице дома Валлейсов в Лондоне. Ее маленькая фигурка в белом платьице медленно взбиралась по широким, освещенным солнцем, ступеням, которые она громко считала. Число этих ступеней как будто менялось с каждым днем, так как она ежедневно сбивалась в счете, но это особенно нравилось Энн, которую занимала всякая новинка. Дойдя до того места, где лестница расходилась на обе стороны, Энн остановилась в раздумье, не зная, куда повернуть. Она не помнила хорошо, по которой стороне она взбиралась накануне и поэтому присела в нерешительности на ступеньки.
Энн было поручено отнести записку. Она была совсем новенькая, когда Энн получила ее в руки, но теперь бумажка была измята и казалась старой. И, конечно, записка должна была, в конце концов, совершенно истрепаться, так как Энн намерена была не прямо отнести ее по назначению, а пройти через квартирную галерею. Ей непременно хотелось посмотреть, что находится в конце этой длинной галереи. Немного поколебавшись, она решила повернуть налево, поднявшись наверх, вошла в полутемный салон, со спущенными зелеными шторами. Она шла осторожно, потому что паркет был очень скользкий. Ее маленькое личико с таким задорным носиком, приняло несвойственное ему серьезное выражение.
Частью это зависело от полутьмы, господствующей в салоне, частью же от старинных портретов и картин, производивших на маленькую девочку подавляющее впечатление. В самом деле, в этом полусвете все старые Карадоки казались ей особенно грозными в своих темных доспехах. Но Энн все-таки была рассудительная девочка, и притом страх ей был не знаком. Ведь, это были только портреты предков – ничего больше! Поэтому девочка, сморщив презрительно носик, так как находила всех их очень некрасивыми, продолжала идти дальше. В конце этой портретной галереи была дверь. Энн открыла ее и вышла на площадку.
В углу была каменная лестница, кроме того,
