Дом стыда - Лин Йоварт
А может быть, парадная дверь и вместе с ней дверь черного входа просто окажутся запертыми, отрезав все пути для побега…
Ручка повернулась, в фойе даже проник блеклый лунный свет.
Вот и всё. Побег удался. Через несколько часов она будет дома.
Элеонора
1973 год
Здесь похоронен
безымянный ребенок Дженнифер О’Коннелл
14/08/59 – 14/08/59
Потерянное дитя Хэрроуфорд-Холла
Покойся с миром
Элеонора дрожала и охала, не находя себе места от уличного холода. Когда она опустилась на колени, чтобы раздвинуть высокую траву и прочитать надпись на могильной плите, капли дождя попали на затылок и скатились за шиворот.
Ожье констатировал очевидное:
– Могил здесь сотни, и все заросли сорняками.
Встав, Элеонора указала на макушку холма.
– Давайте проверим вон там. Надо найти самые свежие.
Тяжело ступая, они поднялись на холм. Элеонора, проклиная дождь и холод, от которого сводило зубы и спину, насчитала двадцать три ряда надгробий. Первый надгробный камень в последнем ряду возвещал: «Филиппа Уитт, ребенок Элоизы Уитт, родился и умер 12 июня 1973 года».
Везде одно и то же – дети, родившиеся и умершие в тот же день. Некоторые со своими именами, большинство – с именем и фамилией матери.
Элеонора перевела взгляд на дальний конец ряда могил и быстро подсчитала в уме:
– На кладбище похоронено около шестисот детей.
Ожье пролистал назад несколько страниц блокнота.
– Хэрроуфорд открылся в июле пятьдесят девятого года; значит, всего…
– С тех пор прошло примерно семьсот недель, то есть практически каждую неделю по мертвому ребенку. Сколько спален мы осмотрели?
Ожье проверил записи.
– Сорок восемь, босс.
– Ну что ж, я не эксперт в этой области, но можно предположить, что девушки поступали сюда где-то на четвертом месяце, так что…
Ожье перебил ее, прочитав запись в блокноте:
– Вообще-то их привозили с любым сроком – начиная с четвертого месяца и кончая девятым.
– Хорошо. Значит, здесь почти в любое время находились сорок восемь девушек. Допустим, каждую неделю рождались четверо-пятеро детей. Надо проверить, но выглядит допустимо. Если я права, то уровень смертности среди здешних детей составлял почти двадцать процентов. – Элеонора обернулась и посмотрела на массивное здание по другую сторону забора. – Как только я увидела эти ворота из новеллы Эдгара Аллана По, сразу почуяла: здесь что-то не в порядке. Теперь ясно что.
– Дети ведь всегда умирали, не так ли? – спросил Ожье, наклонившись над блокнотом, чтобы его не намочило дождем.
Элеонора окончила курс «Инфантицид и неонатицид» чуть больше года назад, но навсегда запомнила, как лектор втолковывал: «Некоторые дети умирают независимо от степени порядочности или безнадежности родителей». А именно около 1, 7 процента детей. После окончания Второй мировой войны, во время которой этот показатель был почти вдвое выше, он постоянно снижался.
– Сейчас на дворе семидесятые годы двадцатого века, Ожье, а не каменный век. В наше время умирает только каждый шестидесятый ребенок или около того.
Пока Ожье записывал, Элеонора посмотрела на могилку Филиппы, затем на бесконечные ряды всеми забытых и заросших сорняками серых надгробных плит. Из закутков памяти неожиданно выскочило слово, которое она не слышала с момента окончания курса.
– Талидомид.
– Что вы сказали, босс?
Она посмотрела на Ожье.
– Талидомид. Это лекарство давали беременным женщинам, чтобы их не тошнило по утрам. Их не тошнило, но многие дети из-за него рождались без рук или без ног, с сильными дефектами или вообще мертвыми.
– Вы думаете, все они умерли от этого? – Ожье неопределенно обвел рукой кладбище.
Элеонора покачала головой.
– Не знаю. Многовато даже для талидомида. – Она замолчала. В голове шевелилась еще одна мысль – нелепая. Преподаватель курса шокировал ее, рассказывая о причинах, времени и способах убийства младенцев, перечисляя подробности – одну печальнее другой. – Для детей с видимыми дефектами, я думаю, трудно было находить приемных родителей.
– Ух ты! – Ожье перестал писать. – Вы хотите сказать, что они убивали детей, потому что их никто не хотел брать?
Элеонора посмотрела на здание, где родились все эти младенцы, – громадное, холодное, зловещее. В нем были спальни для беременных девушек, камера пыток под названием «родильный зал», комната, куда приходили супружеские пары за усыновленным ребенком, – но не было ни детской комнаты, ни палаты по уходу за новорожденными. По сути, единственным свидетельством того, что ребенок вообще появлялся на свет в этом месте, служила эмалированная детская колыбель в углу родильного зала. Значит, приемные родители забирали детей, когда им было всего несколько часов от роду. А если в очереди не было желающих забрать младенца домой? Что тогда?
Она повернулась к стажеру.
– Хорошо. Что, по-вашему, в таком месте, как Хэрроуфорд, делали с ребенком, если он никому не был нужен?
– Неужели убивали?
– Они, конечно, не называли это убийством. – Элеонора навсегда запомнила, каким термином преподаватель назвал убийство десятимесячной девочки, совершенное в 1948 году в Америке. Отец ребенка, которому надоел постоянный плач, оставил дочь в гараже, где она подхватила воспаление легких и умерла. – Есть технический термин: пассивный инфантицид.
– А на нормальном языке?
– Отсутствие каких-либо действий в отношении ребенка. Абсолютное бездействие в полном смысле слова. То есть ребенка не кормят, не согревают, вообще ничего не делают. Или просто оставляют в гараже, где стоит лютый холод. – Она поежилась и подняла воротник куртки. – Все всегда представляют себе убийство как действие… когда что-то делают – например, суют яд в рот медсестре Чэпмен. Или бьют ножом, душат, топят… Грудных детей обычно душат. Вы будете удивлены, узнав, как много людей считают, что их не посадят за убийство ребенка, если они не пользовались руками или каким-то орудием. Как, например, одна нищая семья, бросившая своего десятого ребенка в мусорный бак, надеясь, что он потихоньку умрет еще до того, как из бака вытряхнут мусор.
Ожье, похоже, был близок к рвотному приступу.
– То есть вы думаете, что дефективных детей в Хэрроуфорде выносили на улицу и ждали, пока они не перестанут плакать? Пока не умрут? И затем хоронили на этом кладбище? – Он встревоженно выкатил глаза. – О боже, а что, если их закапывали еще живыми?
Элеонора не ответила.
Они молча стояли над детскими могилами; капли дождя стекали по шее за шиворот, зубы стучали от холода. Наконец Элеонора вздохнула.
– Мне кажется, назначив себя блюстителем морали и порядочности, даже наша заведующая не
