Искатель, 2010 №3 - Данил Корецкий
И тут он услышал пение. Это были не привычные его уху переливчатые трели лесных птах, а растянутые, грубые звуки, которые как будто гудели в пространстве, вливаясь в уши скрежещущим водопадом. Они завораживали своей безыскусностью и какой-то непостижимой красотой. Энкиду удивленно прислушался. С тех пор как он себя помнил, ему не доводилось слышать ничего подобного. Больше всего пение напоминало стон выпи и уханье совы, но звонкость, наполнявшая его, рождала какую-то поразительную, неведомую доселе притягательность. К своему изумлению, Энкиду заметил, что понимает слова песни.
Близость супруга — женщине радость,
Облик его — медовая сладость.
Львиная сила — женщине радость,
Облик супруга — медовая сладость.
Гильгамеш был великолепен. Узорчатая юбка с бахромой, расшитая золотыми нитями и жемчугом, прикрывала его ноги до самых щиколоток. Кожаный пояс с массивной серебряной пряжкой и медными бляхами туго перетягивал талию, подчеркивая упругую покатость мышц. Волосы, завитые в аккуратные черные колечки, локонами рассыпались по плечам. На груди его висело несколько бронзовых оберегов, инкрустированных драгоценными камнями. Тело, тщательно вымытое и натертое мирровым маслом, блистало на солнце тысячами веселых бликов. В правой руке он держал ветви тамариска с восьмилепестковыми розетками[28], в левой сжимал поводья от колесницы, разукрашенные разноцветными лентами. Толпа, стоявшая вокруг, бесновалась в пляске, оглушительно славя Инанну и ее божественного мужа — пастуха Думузи. Дорогу, по которой должен был проехать вождь, устилали цветы, с крыш домов сыпались спелые финики и ячмень. Стоявший позади вождя храмовый хор под звуки свирелей и литавр старательно выводил торжественный гимн небесной покровительнице Урука:
Сокровище богов, жемчужина восхода!
Прекрасен лик твой, избранная дочь!
Великая богиня, любимица народа,
Лишь ты из всех богов превозмогаешь ночь!
Гильгамеш тронул поводья, и колесница медленно поехала. Люди восторженно заревели, из толпы полетели пожелания и просьбы. «Принеси нам урожай, вождь» «Фиников, полбы побольше...» «Вода чтоб не уходила!» «И скоту приплод...» «Детишкам здоровье...» Ахор все не унимался:
Сильнейшая из сильных, юнейшая из юных!
Мы молимся тебе, да не оставишь нас!
Суровой непреклонностью ты усмиряешь буйных.
Все ходим мы под взглядом твоих неспящих глаз.
Звенели свирели, прыгали акробатки, четверка ослов в шерстяных попонах неспешно тянула колесницу. Гильгамеш горделиво поводил головой, красуясь своим неповторимым нарядом. Сегодня он был не просто вождем, но воплощением Думузи, возлюбленным мужем прекрасной и грозной Инанны. От его умения угодить ненасытной богине зависело благосостояние страны. Он, источник горя и вожделения могущественной Звезды Восхода, решал сегодня, поспеет ли в срок урожай, уродится ли скот и сколько будущих воинов принесут на свет урукские женщины. Ощущение это, знакомое ему по прошлым церемониям, ныне дополнялось каким-то новым чувством, обретенным после победы над Аккой. Это было чувство покоя, умиротворенное осознание собственного величия. Оно давало вождю убеждение, что на его стороне высшая правда, что боги благоволят ему, а значит, все совершенное им прежде произошло во исполнение их воли. Уверенность в этом наполняла Гильгамеша восторгом. Никто, ни один самый ужасный враг не был ему страшен, пока на его стороне был небесный совет богов. Пусть досадуют завистники из Ура и Киша, пусть строят свои козни и плетут заговоры, отныне он недосягаем для них, ибо его путь — это путь Творцов.
Энкиду во весь дух мчался через рощу, спеша увидеть ту, что своей песней вызвала в нем это странное, сладостное в своей неиспытанности дрожание в теле и легкое кружение головы. Почему-то он знал наверняка, что это женщина, самка в самом расцвете сил и молодости. Он знал это так же точно, как и то, что если не овладеет ею, то умрет. Умрет от разочарования, от невозможности постичь неизведанное, от того, наконец, что лес со всей своей свободой и неколебимым покоем опостылел ему. Он хотел заново разжечь в себе угасающий огонь, хотел вновь ощутить дразнящее чувство постижения тайны. Внимая голосу незнакомки, он с восхищением думал, что огонь этот опять набирает силу, что он пылает все ярче и ярче и скоро вспыхнет ослепительным пламенем, столь же могучим и жарким, как в первые дни его существования. Перескочив через поваленный ствол дерева и смахнув ненароком двух спаривающихся ящериц, Энкиду выбежал на опушку. Именно здесь, на берегу журчащего ручейка, он встретил когда-то существо с равнины. Оно явилось в лес, чтобы ловить и убивать его братьев, но жестоко обманулось в своих ожиданиях. Энкиду завлек его в самые дебри пущи, напугал и лишил сил. Ввергнутое в отчаяние, существо в страхе бежало от него. Здесь, возле тихого болотца, заросшего камышом и осокой, оно умывалось студеной водой, нерасчетливо оставив в стороне орудия убийства. Энкиду наблюдал за ним из зарослей тростника. Что-то заставило его подойти поближе к пришельцу. Он и сам не заметил, как оказался подле него. Существо чем-то заинтересовало хозяина леса. Он ощутил необоримую потребность коснуться его, потрогать странную безволосую шкуру, заглянуть в глаза. Но когда равнинный убийца заметил Энкиду, он вперил в него такой взгляд, что у повелителя зверей дыбом встала шерсть, а лапы заныли в пронзительной боли. Охваченный ужасом, Энкиду бросился наутек. Он примчался в свое логово, забился в самую его глубь и пролежал там до самого вечера. Лишь ближе к ночи он осмелился вылезти наружу. С тех пор страх неотступно преследовал его. Засыпая, Энкиду вновь и вновь видел перед собой этот взгляд, и даже на охоте, сворачивая шеи быкам, он с содроганием думал о его парализующей силе, заставляющей даже самых бесстрашных замирать в оцепенении. Ныне, вновь оказавшись на месте роковой встречи, Энкиду застыл в страшном предчувствии. Он настороженно оглядел заросли куги, готовый при малейшей опасности скрыться в пальмах. Но заросли были тихи, лишь
