Искатель, 2010 №3 - Данил Корецкий
Брачное ложе, священное ложе
Мы для вождя и богини разложим,
Чтобы Инанна на нем возлегла,
Семя Думузи в себя приняла.
Так пели девушки из храма Инанны, готовя постель для своей госпожи. Десять прекраснейших избранниц Больших домов бабочками порхали по комнате, взбивая подушки, окуривая помещение ароматным дымом и рассыпая повсюду лепестки цветов. За ними присматривала надзирательница — строгая черноволосая женщина с нарумяненным лицом и тонким серебряным обручем на шее. Талию ее обтягивал широкий кожаный пояс, в волосах поблескивала золотая пыль. То и дело она бросала проницательный взгляд в соседнюю комнату, где рабыни умащали маслами тело богини и шептали над ней заклинания. Сыпались веселые шутки, звенел смех и радостные песни.
Траву нумун на ложе мы бросим,
Что побывала в кедровом куренье.
Дать людям благо богиню мы просим,
Да не отвергнет она приношенье!
Надсмотрщица подняла руки и громко хлопнула в ладоши.
— Вы хорошо послужили богине, о девы Урука. Владычица довольна вами. — Она тонко улыбнулась, заговорщицки понизив голос. — А теперь бегите на кухню. Там вас ждет угощение.
Девушки выбежали из комнаты. Надзирательница еще раз окинула взглядом спальню, прошлась вдоль стен, проверяя наличие масла в светильниках, потом приблизилась к ложу. Постояла немного, отрешенно поводя ладонью по благоуханному покрывалу. Ей вспомнилось, как двадцать лет назад на этом самом месте лежал невысокий коренастый человек с изуродованным ухом и глубоким шрамом через бедро. Он лежал, приоткрыв слюнявый щербатый рот, и смотрел на нее жадным пронизывающим взором похотливого зверя. Желтые белки его глаз с красноватыми прожилками слезились, он часто моргал, силясь разглядеть ее в неверном пламени светильников. Пальцы на его мощных дланях слегка подрагивали, обвислый живот поднимался и опускался в тяжелом дыхании. Он был похож на постаревшего тигра — силы уже не те, да и шкура облезла, но тело полно страсти и желания. Таким предстал перед нею божественный пастух Думузи в образе воителя Лугальбанды. Глядя на этого краснолицего, немолодого уже и совсем некрасивого человека, она с горечью думала о своих повергнутых в прах надеждах, о растоптанной мечте, о том, что злая мачеха-судьба подсунула ей вместо прекрасного витязя гадкого вонючего старика, чей облик вызвал бы отвращение даже у непритязательной рыночной шлюхи. Разве могла несравненная Инанна обожать такого Думузи? Никогда! Она с гневом отвергла бы его, превратила в паука, в жука-навозника, обреченного до конца своих дней копаться в отходах и питаться падалью. Такие мысли охватили ее, когда она увидела своего суженого. Он принял ее колебания за робость. Раздвинув губы в сладострастной улыбке, произнес:
— Иди сюда, моя маленькая Инанна.
С колотящимся сердцем она легла рядом с ним. То, что было дальше, вспоминалось ей как один нескончаемый кошмар. Этот Думузи не любил свою Инанну, он презирал ее. Он глумился над ней. Он хотел унизить ее. Он творил с ней невообразимые вещи, и Инанна не выдержала. Слезы горя и разочарования потекли по ее щекам. Она плакала по утерянной чистоте, по растоптанной грезе, по невозможности вернуть былое счастье, а вождь продолжал упиваться ею, марая тело богини слюнями и потом...
В коридоре послышался шум, и женщина обернулась. В спальню вступила богиня. Ее сопровождали четыре невольницы.
— Готовы ли мои покои для встречи супруга? — надменно осведомилась она, подняв накрашенные сажей брови.
— Готовы, госпожа, — склонилась перед ней надзирательница.
Она взяла из блюда, стоявшего рядом с ложем, связку фиников, почтительно приблизилась к Инанне и надела эти бусы на ее смуглую, с медным отливом шею. Затем сделала шаг назад, воздела руки и торжественно пропела:
Маслом кедровым богиня натерлась,
В ложе супруга она возлегла.
Над спящей землею заря распростерлась,
Рассвета звезда на небе взошла!
Пусть же Инанна радость познает,
Пусть вождь уста ее лобызает!
Возле святилища ясноокого Энки приблудный кобель драл дворовую сучку. Гильгамеш спрыгнул с колесницы и пешком направился к воротам Дома неба. Служители храма несли перед ним дары богине: молоко, сикеру, масло, сливки, финики и воду. Позади шествовал хор, распевая гимны. Крыши домов облепили дети. Они шумели, толкались, спорили, хохотали. Когда вождь проходил мимо, они испуганно затихали, но стоило ему отдалиться, как они принимались галдеть пуще прежнего. Взрослые поднимали их на руки, показывали город. Женщины разбрасывали лепестки цветов, финики и зерна ячменя. Мужчины громко прославляли вождя, оживленно обсуждали недавнюю войну и грядущий урожай. Ликование затопило город. Все спешили внести посильный вклад в праздник зарождения новой жизни.
За воротами стало потише. Людской гул казался здесь глуховатым рокотом, похожим на отдаленный шум моря. Инанна ждала Гильгамеша в дверях храма. Это была невысокая черноволосая девушка в белой облегающей тунике, подвязанной тонким зеленым поясом. Она стояла, положив одну руку на бедро, а другой упираясь в косяк. Томными карими глазами богиня пристально смотрела на вождя. Лицо ее сияло от радости, упругая грудь покачивалась в волнении, распираемая сладким предвкушением. На шее ее висела связка фиников, они мелко перекатывались в такт дыханию, слегка отсвечивая на солнце. «Хороша!» — невольно восхитился Гильгамеш. Он приблизился к ней, и хор за его спиной грянул:
Приветствую тебя, спустившаяся с неба,
Приветствую тебя, владычица людей,
Приветствую тебя, дарительница хлеба!
Великая Инанна, лучи свои излей!
Девушка улыбнулась. Служители храма положили у ее ног дары и неслышно отступили назад.
— Я ждала тебя, любимый! — произнесла она. — Войди же в мой дом, долгожданный Думузи.
Да, она была хороша. Энкиду не сразу понял это. Поначалу она даже вызвала у него омерзение. Ее внешность слишком напоминала ему облик тех существ, что приходили в лес убивать его подданных. Впрочем, скоро он убедился, что она совсем не похожа на них. Длинные и мягкие волосы ее цвета соломы, водопадом ниспадавшие на плечи, резко отличались от густых ломких копен пришельцев с равнины. Они пахли свежестью и смешно щекотали шею. Энкиду нравилось зарываться в них, чувствуя себя окруженным пахучими травами. Тело ее, тонкое и гибкое, легко отзывалось на каждое его движение, словно предугадывая желания хозяина леса. Оно приковывало к себе взор, вызывая странный жар в груди и частое биение сердца. Две большие выпуклости над животом, податливые на прикосновения его пальцев, пробуждали в Энкиду
