Искатель, 2010 №5 - Валерий Алексеевич Цуркан
— Дождь шел, — ответил он и, пристально посмотрев на меня изучающим взглядом, добавил: — Но вы же не об этом хотели спросить?
Я глупо промолчал, а он улыбнулся.
— Вы напоминаете мне одного юродивого, который приходил к нам в Ясную Поляну. Он говорил малопонятные вещи с чрезвычайно умным видом. Забавный народ. И счастливые они, и несчастные в одном лице. Любил я их.
— Чем же я на него похож? — спросил я, отключая машину.
— Вы хотите мне что-то сказать и не можете по каким-то причинам.
Нажатием кнопки я утопил стены в пол.
— Да, едва не забыл, — сказал Толстой. — Ваш давний друг шлет вам привет.
Я не успел переспросить его, о каком друге он говорит. В этот момент время истекло, дзенькнул сигнал готовности и два оператора вывели Толстого из зала. Время не ждет. Еще немного — и могут начаться серьезные изменения.
Мне стало грустно. Он ни о чем не подозревает. Его умертвят и вернут в тот день и час, откуда забрали. Кодекс Времени переполнен запретами, и основной закон гласит, что прошлое изменять нельзя ни под какими предлогами. Если человек умер, то в будущем ему нет места. Мы вправе распоряжаться своей судьбой, можем строить ее собственноручно, но прошлого касаться запрещено. Иначе каждому захочется переписать историю на свой лад.
А что все-таки он хотел мне сказать? От кого передать привет? Уж не от Димки ли Егорова? Не Димку ли я видел в его памяти?
Не успел я додумать до конца свою мысль и сделать выводы, как всех нас привлек сдавленный крик из коридора, ведущего в ангар. В зал колобком вкатился Генрих и, прихрамывая, вышел охранник дока, держа в руке оторванный воротник рубашки. Последним появился челночник с обалдевшими глазами.
Лицо Генриха было красным, как панцирь вареного рака, а глаза — злыми, как у собаки Баскервилей.
— Ничего себе старичок! — орал Генрих. — Божий одуванчик, блин! По его милости отдел закроют к едрене фене!
— Меня премии лишат? — спросил челночник.
— Какой, твою мать, премии? Тебя на кол посадят! — разошелся Генрих.
— Да что же это? Да как же это? — запричитал челночник. — Человека по голове бьют, премии за это лишают. А потом еще и на кол?
— Да что у вас там случилось? — оборвал их Андрей.
— А тебе по нашему виду непонятно? Толстой сбежал! — Генрих кричал почти истерически.
Кто-то восхищенно присвистнул, кто-то приподнялся с места.
— Далеко не уйдет, — заметил Володя. — Тут и с документами могут не выпустить. Найдется.
— Не уйдет, говоришь? — Генрих взвился орлом. — Он уже ушел! Этот старенький дедушка, этот немощный пенсионер нас, троих здоровых мужиков, по коридору как котят разметал! Вежливый такой. Извините, говорит, господа, но наши с вами планы имеют одинаковые сюжеты, но абсолютно разные финалы! Дальше, говорит, я доберусь самостоятельно.
— Ну и куда он побежал? — спросил его Андрей. — Куда здесь можно убежать? Тут попробуй пробегись! Сначала пристрелят, а потом скажут: «Стой! Кто идет?»
Генрих отдышался, выпил залпом несколько стаканов воды, и его лицо приобрело обычный цвет. Успокоившись, он стал нам объяснять, что там у них произошло.
— Стоило нам войти в док, он играючи вытолкал нас троих в коридор и закрыл дверь перед нашими носами. Когда мы ее отворили, выяснилось, что внутри никого нет и недостает одного челнока. Граф Толстой уехал, но куда — в прошлое или будущее — не сообщил. Он заблокировал темпошлейф.
Через десять минут Генриха вызвали на ковер. Слава Богу, не в шестнадцатом веке живем, пытошных комнат не содержим. Но, несмотря на это, Генрих вернулся морально четвертованный, колесованный, посаженный на кол и допрошенный на дыбе.
Я рассказал ему о том, что мне привиделось в просмотренной памяти Толстого. Похоже, что я на самом деле видел Димку Егорова в Ясной Поляне образца тысяча восемьсот шестидесятых годов.
— Почерк угона тот же, — сказал я. — Кажется, Димка предупредил его и объяснил, как угнать темпер.
— Но зачем? — удивленно спросил Генрих. — Для чего? Ведь ежу понятно, что по этому следу, оставленному в Ясной Поляне, Егорова обязательно найдут.
— Его-то найдут. А вот Толстого навряд ли, — ответил Володя.
Но меня больше всего интересовало, как Димка избавился от этой маленькой штучки в подбородке. Он что, сапер? При попытке хирургического вмешательства она бы так рванула, что его безо всяких кастингов взяли бы сниматься в кино на роль всадника без головы.
Еще один вопрос — почему Димка был седым? До самой старости путешествовал во времени и лишь под конец жизни решил научить Толстого, как прожить лишних пять-десять лет? Или поседел, избавляясь от антиговорилки?
Между тем в 1910 год отправили команду наблюдателей, и она вернулась с недоброй вестью. Нарушен один из важнейших пунктов Кодекса Времени. Прошлое изменено. Газеты публикуют заметки об исчезновении писателя. Что напишут по этому поводу в современной желтой прессе, для нас остается загадкой — при подобных происшествиях наш институт прекращает сношения с внешним миром. Но заголовки представить несложно. «Льва Толстого выкрали инопланетяне»; «Великий русский писатель спрятался от собственной жены в тибетском монастыре»; «Толстой умчался на машине времени в неизвестном направлении». (Ну, до этого даже наши охотники за сенсациями не додумаются!)
О том, что он умер (должен был умереть), не знает никто, кроме нас. Это один из Парадоксов Времени — в какое русло ни потекло бы время, о предыдущем варианте мира помнят лишь те, кто причастен к изменению. По этой причине наш институт наглухо закрылся от всего света.
Нас оставили в институте до тех пор, пока мы не вернем время в привычное русло. Способ сделать это нашли на следующий день. Он был достаточно прост. На смертный одр Толстого отправили биологический муляж. Врачи того времени не смогут отличить его от человеческого тела даже при вскрытии.
Льва Николаевича Толстого так и не нашли. Неизвестно, куда умчал его челнок «темпо» — в светлое будущее или в темное прошлое. О том, каким образом велись поиски сбежавшего гения, нам не докладывали — этими прочесами во времени занимался другой отдел. Но Димку Егорова все же поймали. Говорят, он молчит как партизан, а может, на самом деле не знает, куда ушел Толстой.
Домой я возвращался в наимрачнейшем расположении духа. Черный соседский кот, испугавшись моего вида, галантно уступил мне дорогу. Дома меня ждали озверевшая от голода кошка Даша и философски спокойная
