Искатель, 2010 №5 - Валерий Алексеевич Цуркан
На этом историю можно и закончить, но много лет спустя обстоятельства заставили меня о ней вспомнить. Все тайное когда-нибудь становится явным.
3
Прошло тридцать лет и три года, и я уже не тот, что был. Я старая развалина. Мне осталось только копаться в дневниках и набросках к так и не написанным рассказам. На днях, занимаясь археологическими раскопками в груде бумаг, я нашел записи, касающиеся вышеописанных событий. Перечитав несколько пожелтевших листов формата А4 с загнутыми уголками, я провалился в глубины памяти.
Работу в институте я оставил десять лет назад. Сижу на персональной пенсии, роюсь в своих бумагах и брюзжу по любому поводу. Лена оставила меня года через два после истории с Димкой Егоровым. Вышла замуж за человека, который никогда не скрывал от нее, чем он занимается на работе. За маляра вышла. И, видно, все у них было в порядке, судя по количеству детей (трое) и числу прожитых совместно лет (двадцать пять). А я так и остался жить с кошкой и черепахой. Вернее, с кошками, потому что Мурка не помню уже какая по счету. А черепаха, она долгожительница, она еще меня переживет.
Уже целый год, как сняли запрет на разглашение, и весь мир распирает от наплыва информации. А я давно перегорел. Не хочется мне ни с кем делиться, нет никакого желания писать, рассказывать. Тошнит от всего. Дожить бы спокойно жизнь.
Со снятием запрета мы узнали, что маленькая штучка в подбородке была блефом. Она оказалась безобидным кусочком пластика, и ее механизм работал на обычном страхе.
Теперь я имею право поведать всему миру о себе и своей работе, но меня не тянет использовать это право. Тех людей, кому я хотел это рассказать, со мною нет.
В последний раз я встретился с Леной на похоронах. Она была строго одета, а лицо ее выглядело спокойным и счастливым. В когда-то роскошные волосы прокралась редкая, но заметная седина. Вместе со мной ее провожали муж и дети. Старший сын был похож на меня. Он родился через девять месяцев после нашего разрыва, но Лена доказывала мне, что я к этому абсолютно непричастен. И я верил в это до тех пор, пока не увидел Артема, вернувшегося из армии. Вот тогда-то я и узнал в нем себя. Но было поздно что-либо ему говорить, да и ни к чему все это было.
В дверь позвонили. Это мог быть только Генрих, из нашего отдела остались доживать лишь я да он. Он такой же, как и я, антиквариат, не вписавшийся в крутые повороты современного бытия. В отличие от меня, поседевшего на почве нервных стрессов, он полностью облысел. Но лысина ему идет, особенно когда он надевает очки. «Осень настала!» — шутит он, поглаживая ладонью бильярдный шар своей головы. Да, кроме блестящей лысины он отличается от меня каким-то животным оптимизмом. На все проблемы отвечает ослепительной улыбкой и обходит их стороной. Или вообще не замечает.
Раздавшийся вширь и от этого будто ставший ниже ростом, лысый, в глубоких шрамах морщин, всегда с улыбкой на лице, он похож на смешную смесь Карлсона с добродушным гномом.
— Привет на минуту гению! — улыбнулся он с порога.
Я по привычке хотел было пробурчать что-нибудь из серии «да ну вас всех!», но, растаяв под его улыбкой, сказал:
— Заходи. Давно не виделись. Ни капельки не изменился.
Я проводил его на кухню. Не знаю почему, но наше поколение для душевных разговоров выбрало не гостиные, а кухни.
— Какой чай будешь? — спросил я его. — Черный или зеленый? Или кофе? Можно с молоком.
— Эти напитки оставь старикам. — Генрих поставил на стол бутылку коньяка. — Чай не водка, много не выпьешь!
Пока я, с головой забравшись в раскрытую пасть холодильника, подбирал соответствующую закуску, он, не церемонясь, разлил коньяк по стопкам.
— Вот, — сказал я, — только конфеты. И полплитки шоколада.
— Сойдет, — ответил он и поднял свою стопку. — Выпьем за нашу старую дружбу.
После второй он достал из кармана небольшую потрепанную книжку и положил ее на стол передо мной. Она была в добротном переплете, каких сейчас днем с огнем не найдешь. Лет пятьдесят ей, не меньше. На обложке золоченым тиснением написано имя автора. Константин Левин. Чуть ниже название — «Декабристы».
— Кто это? — спросил я и вернул ему книжку. — Я про революционеров читать не люблю. Был бы жив дед, он бы почитал.
Генрих ехидно захихикал.
— Что здесь смешного? — спросил я его.
— А ты раскрой книгу и сам поймешь.
Я последовал его совету, но ничего смешного не увидел. На титульном листе стояло имя автора и название романа в завитушках а ля начало девятнадцатого века, снизу было написано: «Москва, издательство «Правда», 1988 год».
— Решительно ничего смешного, — сказал я.
— А ты на фотографию посмотри.
Лицо как лицо, но мне показалось, что я где-то его встречал. Я пожал плечами, захлопнул книгу и вернул ее Генриху.
— Сдаюсь.
Генрих перестал хихикать и хитрыми глазами посмотрел на меня.
— Не признал? — спросил он. — Без бороды его не узнаешь. Это граф Толстой.
Я уронил налитую стопку, и коньяк разлился по столу.
— Но почему он укрылся в двадцатом веке? — спросил я. — Почему не в середине двадцать первого? И вообще, зачем было убегать?
— Начнем с того, что наш отдел работал над чудовищным экспериментом. — Генрих прислонился затылком к стене. — Это еще не рассекречено полностью, но кое-что уже просочилось.
— Что именно? — Мне стало интересно, что он расскажет.
Помолчав, Генрих медленно, как в полусне, начал говорить:
— Всех этих гениев, вырванных из их времени за минуту до смерти, вылечивали и помещали в благословенном двадцать первом веке — для того, чтобы подлечить наше больное общество. Но частенько эксперименты заканчивались ничем. Ну не хотели гении нас лечить! Не желали одаривать нас своими мечтами! Переставали после своего второго рождения создавать шедевры.
— А Толстой? — спросил я.
— Толстой? — Генрих усмехнулся. — Дима Егоров предложил ему выбор. Быть пешкой в чужой игре или начать свою. Он описал государственные устои двадцатого и двадцать первого веков и объяснил, как пользоваться машиной времени. И Толстой, будучи убежденным народником, выбрал советское время, оттепель шестидесятых годов. За оставшиеся пять лет он дописал роман, начатый век назад, и, охаянный, непризнанный, умер в нищете в шестьдесят девятом. Рукопись каким-то чудным образом сохранилась, и роман был опубликован девятнадцать лет спустя. Заметь, ни один из писателей, которых переправляли доживать жизнь в двадцать первый век, не написал ни строчки. И лишь Толстой закончил свой
