Искатель, 2010 №5 - Валерий Алексеевич Цуркан
Андрей выбрался из шезлонга и запрокинул голову. Тяговые тросы канатной дороги пришли в движение, из-под платформы появилась желтая кабина. В ней был один человек. Кто именно — расстояние разобрать не позволяло. Но не Родригес, его пеструю рубашку Андрей уж как-нибудь распознал бы.
— Капитан, — сказал Баро.
Кабина достигла пляжа. Открылась дверца. Капитан поманил к себе Чака, бросил ему несколько слов и направился к зонтикам и шезлонгам, чтобы объявить гостям мистера Моро хозяйскую волю.
— Вас просят подняться наверх.
Чак стоял в нескольких шагах за капитаном и держал палец на спусковом крючке автомата.
— Одну минутку, капитан, — сказал Андрей. — Мы с мисс Элей не закончили очень интересный разговор. — Он перешел на русский: — Ты знаешь, Эля, как в средние века определяли, одержим человек дьяволом или свободен от него?
— Нет. А что такое? Я не понимаю...
— А ты понимать и не пытайся. Ты слушай. Так вот, прежде чем начать пытать... Кстати о пытках. В Испании практиковалась такая: связанного человека опускали в бассейн с хищными рыбами и наблюдали, начнут они его рвать или нет. Если начнут — безгрешен, нет — ведьмак. Но это так, вспомнилось по ассоциации, мурены виноваты. Но до пыток непременно проводился осмотр на предмет обнаружения «дьявольских меток». Для непосвященных это были обычные родинки, а для инквизиторов — знаки того, что человек вступил в богопротивную связь с антихристом. Конечно, не всякая родинка о том свидетельствовала, а лишь расположенная в определенном месте. У пупка, например. Под ключицей. Или у левого глаза.
Эля побледнела.
— Чепуха, конечно, — беззаботно и белозубо усмехнулся Андрей. — Ну, родинка, что с того? Только, сдается, не всё тут фантазии. Опыт веков как-никак, его тоже учитывать надо. А теперь свежий пример. Перед самым моим отплытием написали в питерских газетах о смерти одного душегуба. И фотографию напечатали. Представляешь, у него родинка как раз у левого глаза была!
— Родинка? — Эля прикрыла рот рукой. Глаза ее были полны ужаса.
— Ага, маленькая... Такое вот у меня вышло прощание с Петербургом. К чему я это рассказал, спросишь? А к тому, что в совпадения я не верю. Вот спасла ты нас с Говардом, и это не случайно! Есть здесь своя закономерность. Возможно, даже промысел Господень. Ты нам помогла, может, и мы тебе пригодимся.
Движением плеча капитан небрежно откинул полу своего кожаного жилета и демонстративно положил ладонь на рукоятку «Глока»:
— Хватит. Пошли.
Рука Фуфы потянулась к карману.
— Да-да, уже все. — Андрей обезоруживающе улыбнулся капитану. — Дело сделано. Можно отправляться.
— Какое дело?
— Я еще раз поблагодарил мисс Элю за наше спасение. Лучший комплимент — длинный комплимент. — Андрей отряхнул шорты от налипших песчинок. — Я готов.
По дороге к кабинке фуникулера Говард прошептал:
— Что ты ей заливал?
— Потом...
Пускаться в объяснения в присутствии конвоиров было неразумно. И в другом Андрей был уверен: что поступил правильно, открыв перед Элей карты. Появление на пляже капитана лишило его и сомнений, и иллюзий.
Чак закрыл дверцу кабины.
— Она плачет, — сказал Баро.
Плечи девушки вздрагивали от рыданий. Фуфа стоял перед ней на коленях, склонив повязанную платком голову. Так молятся перед иконой.
Кабина поползла вверх, и на этот раз Андрею было не до любования видом бухты и окружающих скал. Он думал о том, кто и что их ждет на платформе.
На платформе никого не было. Мистер Моро поджидал их у виллы. На лице его не было и следа доброжелательного внимания, каким он дарил их прежде. Те же бермуды, та же шляпа, но это был другой человек.
— Господа! — возвестил он тоном, не терпящим возражений. — Ситуация изменилась, поэтому несколько ближайших часов вам предстоит провести в своих апартаментах.
«В камере», — хотел подправить его Андрей, но вовремя сообразил, что шутка оценена не будет. Антонио Галлардо Родригес и сам шутить не любит, и другим не позволит.
Говард тоже обошелся без реплик и вопросов, заняв позицию выжидания, насколько возможно — спокойного. Палец Чака на спусковом крючке этому очень способствовал.
Они прошли мимо виллы.
— Знаете ли вы, господа, что значит для мексиканца мужская дружба? — нарушил молчание Родригес. — Много лет я веду дела с американцами, китайцами, англичанами, японцами, даже русскими, но от этого не стал американцем, японцем или англичанином. Я — мексиканец! А мужская дружба для мексиканца исполнена сакрального смысла. Ради нее можно пожертвовать и любовью женщины, и состоянием, и самой жизнью!
Мистер Моро отшвырнул в сторону подвернувшийся под ногу камешек.
— У меня есть друг. Настоящий друг, когда-то вложивший мне в руки дело, которое вывело меня в люди. Долгие годы он был моим наставником, но пришел час, когда он сказал, что отказывается от этого высокого звания, потому что не может дать мне ничего, кроме того, что уже дал. «С этого момента мы — друзья», — так он сказал. Я даже не мечтал об этом и не осмелился ему возразить. Я принял эту награду!
Они повернули к гостевому домику, и Андрей увидел, что площадка над обрывом уже не пуста. На скамейке, приставив к глазам бинокль, сидел человек. Что он высматривал? Может быть, альбатроса, гордого странника океана. А может быть, он следил за тем, как тает в закатном воздухе, упорно стремясь к горизонту, одинокий парус. Наверное, это и был тот человек, которого Баро видел на платформе.
— Вам понравился мой остров. Но он не мой. Точнее, не только мой. И друг мой в той же степени мистер Моро, что и я. Просто он бывает здесь реже и потому уступает мне пальму первенства. Но это не отменяет главного: это наша земля, наше владение, и все, что происходит здесь, происходит с его согласия и одобрения. А теперь, господа, ответьте, могу ли я отказать моему другу в просьбе? — Родригес остановился. Остановились и остальные. Андрей обратил внимание, как напряглись пальцы капитана на рукоятке «Глока». — Могу ли я позволить себе это?
— Вопрос риторический, — сказал Андрей.
— Вы правы, ответ подразумевается. Джо! — повысил голос мистер Моро.
Мужчина на скамейке опустил бинокль и встал. Ему было хорошо за шестьдесят. Андрей это заметил, хотя морщины на лице и шее Джо были искусно выглажены дорогим мужским парфюмом, а может, и пластическими операциями. Элегантный полотняный костюм не имел ни одной складки, кроме тех, что предусмотрел модельер. На ногах кожаные мокасины. На мизинце правой руки — кольцо с бриллиантом. В волосах благородная седина.
Антонио Галлардо Родригес улыбнулся своему старшему другу:
— Они твои, Джо.
Глава 6
