Искатель, 2010 №6 - Виталий Сергеевич Забирко
Проехав по разбитому асфальту центральной улицы Мщер, я выбрался на прямую грунтовую дорогу, рассекающую старый сосновый бор, и уже через километр увидел деревянные домики лесхоза. Ерофеич жил в крайнем, и я надеялся, что из-за дождя он сейчас дома.
Так оно и оказалось. Ерофеич, в брезентовой робе с откинутым капюшоном, в сапогах, сидел под навесом на крылечке и курил. Я остановил машину у калитки, прихватил карту Кашимской низменности и вышел. Во дворе загремела цепь, и лохматый большой пес зашелся густым простуженным лаем.
— Добрый день, Ерофеич! — помахал я рукой от калитки, не решаясь войти. Знал я свирепый нрав волкодава и рисковать не собирался.
— Цыц! — прикрикнул на пса Ерофеич.
Пес перестал лаять и глухо заворчал, не сводя с меня настороженного взгляда. Ерофеич поправил на носу очки, вглядываясь в подъехавшую машину. Зрение у него было очень плохое, и даже в очках минус семь с такого расстояния он вряд ли мог меня узнать.
— Сергей Короп! — крикнул я от калитки. — Помните, в позапрошлом году была экспедиция?
— А, Сережа! — заулыбался лесник, выбросил окурок и поднялся с крыльца. — Здравствуй. Проходи, гостем будешь.
— Вы Хвата на всякий случай привяжите, — попросил я. — Вижу, забыл меня.
— Забыл? — Ерофеич с удивлением посмотрел на ворчащего пса. — Хм... Странно. Хват никого не забывает.
Лесник набросил на голову капюшон, вышел под моросящий дождь, загнал пса в будку и запер ее. Только тогда я осмелился войти.
Ерофеич пропустил меня вперед и легонько подтолкнул в спину.
— Проходи в дом.
Но я остановился на пороге.
— Ерофеич, я на пять минут. Грязи в дом нанесу... Давайте на крылечке поговорим.
— Хм... — Ерофеич усмехнулся, покачал головой. — Городские всегда спешат... Что ж, давай тут поговорим.
За два года лесник сильно изменился. Окладистую бороду осыпало снегом седины, глубокие морщины избороздили лицо. Жизнь на природе добавляет здоровья, но быстро старит.
— Говорят, Ерофеич, где-то здесь неподалеку есть деревня Бубякино, — сказал я, будто ранее ни сном ни духом не знал о существовании деревни. — Не подскажете, как туда добраться?
Лесник неожиданно насупился, покряхтел, неторопливо достал из кармана робы пачку «Севера», размял папиросу, прикурил.
— Зачем тебе в деревню? — спросил он, настороженно поглядывая на меня из-под кустистых бровей. Чем-то он напоминал Хробака, не хватало только медной серьги да банданы. Либо шапки-ушанки.
— При обработке данных электромагнитного поля Кашимского аномального треугольника обнаружились некоторые необычные характеристики, — соврал я. — Хорошо бы их проверить в деревне.
Ерофеич помолчал, пожевал мундштук папиросы, постреливая на меня сквозь очки хитроватыми глазами.
— Ты ведь уже был в деревне, — неожиданно заявил он.
— С чего вы взяли?
Я удивленно округлил глаза, но на лесника это не подействовало.
— Меня-то, подслеповатого, ты мог бы провести, — хмыкнул он, — но Хвата... Не признал он тебя, зеленокожего.
Я смутился и не нашелся, что ответить.
— Н-да... — протянул Ерофеич, глубоко затянулся и опустился на ступеньку. — Присаживайся.
Я сел рядом.
— Уехал, а теперь дороги назад не найдешь... — то ли спросил, то ли уточнил лесник. — Что сделано, того не вернешь. По линии жизни назад пути нет. Не стоит и пробовать.
Сказано было так, будто Ерофеич сам когда-то пытался вернуться, но ничего у него не получилось. И мне показалось, что за несколько минут лесник постарел еще на два года.
— Это совет? — натянуто поинтересовался я.
Ерофеич затянулся так, что затрещала папироса.
— Это жизнь, — сердито буркнул он.
Услышав рассерженный голос хозяина, из будки заворчал волкодав.
— Позвольте мне своей жизнью как-нибудь самому распоряжаться, — не согласился я.
Ерофеич загасил папиросу о струйку льющейся с навеса воды.
— Воля-вольная... — вздохнул он. — Умные учатся на чужих ошибках, дураки...
—...На своих, — усмехнувшись, закончил я.
Ерофеич внимательно посмотрел на меня и отвернулся.
— Дураки бьются в стену лбом, — сказал он.
Мы помолчали. В кустах крыжовника у забора шелестел мелкий дождь; в конуре недовольно ворчал Хват; журчала, вытекая из водостока, струйка воды.
— Пусть так, — наконец согласился я. — В конце концов, это мой лоб. Вы знаете в лесу все тропы?
— Все, не все, но знаю.
— А в Бубякино знаете тропу?
— Знаю... — с неохотой сказал он. — Но тебя по ней не поведу.
— И не надо. — Я воспрянул духом и достал карту. — Покажите на карте, я сам пойду.
Ерофеич на карту не глянул.
— И показывать не буду, потому что ты не дойдешь. Забыл, как ваша экспедиция блудила в аномальной зоне?
Я не забыл, как в аномальной зоне Кашимской низменности крутилась стрелка компаса, как стрелки механических часов начинали двигаться вспять, а на электронных беспорядочно мельтешили цифры, как солнце скакало по небосклону, оказываясь в самых неожиданных местах, но отказываться от своих намерений не собирался.
— Ладно, — скрипя зубами, согласился я, — не хотите, не надо. Тогда подскажите, что это такое?
Я указал на пунктирную линию от Мщер до Бубякино.
Ерофеич наконец-то покосился на карту.
— Лет двадцать назад, собирались провести в Бубякино электричество. Но денег хватило только на то, чтобы прорубить просеку.
— Просеку? — ухватился я за слово.
Лесник покачал головой.
— Двадцать лет назад, — с нажимом повторил он.
— Двадцать не сто, — возразил я. — Вековые деревья там не выросли, а я видите на какой дрынобуле? — кивнул головой в сторону «Хаммера». — Она, что танк, пройдет по заросшей просеке.
Ерофеич никак не отреагировал на дрынобулу. Глянул на машину, тяжко вздохнул, снова покачал головой.
— При чем здесь танк... — досадливо поморщился он. — Давай-ка, Сережа, в дом зайдем, чайку попьем, о жизни поболтаем...
Если с Хробаком у Ерофеича наблюдалось какое-то сходство, то ничего общего с Дормидонтом не было, и все же я поинтересовался:
— С баранками чай пить будем?
— Можно и с баранками.
— И малиновым вареньем?
— С малиновым лучше зимой чай пить, — не согласился лесник. — Для здоровья полезнее. А сейчас я тебя царским вареньем угощу. Из крыжовника.
Он кивнул в сторону кустов под забором. Не попадался на удочку лесник, хоть тресни, но я был уверен, что он многое знает о Бубякино. Но не скажет.
— Не до чая мне, Ерофеич. Лучше подскажите, где начинается просека.
Не отвечая, он пожевал губами, опять достал из кармана пачку, размял папиросу, закурил.
— Много курите, Ерофеич, — заметил я.
— Расстроил ты меня, Сережа... дальше некуда.
Я ждал.
— Подсказать-то могу, — затянулся папиросой Ерофеич, — да толку-то? Что пешком, что на своем драндулете, что на
