Искатель, 2010 №6 - Виталий Сергеевич Забирко
В общении он оказался, на удивление для писателя, довольно простым, если даже не простоватым, но коньяк на банкете пил — будь здоров. Далеко нашим научным сотрудникам до него! Разве что Василий-тракторист не уступил бы пальмы первенства.
На следующий после банкета день я вышел на работу, сел за стол, заваленный кипой бумаг... и неожиданно обнаружил, что работа, которой я спасался от гнетущей тоски, закончилась и теперь впереди только серые, беспросветные будни. Взгляд скользнул по календарю, я увидел на листке, что уже август, и тогда мне стало совсем тошно.
Быстро написав заявление, я направился к шефу и потребовал у него отпуск. Шеф внимательно посмотрел на меня, вздохнул и, ни слова не говоря, подписал заявление. Однако когда я выходил из кабинета, мне показалось, что отражение шефа в стеклянной дверце стенда с метеоритами пространно улыбается мне в спину. Будто шеф знал что-то такое, что мне неведомо. Странно в общем-то, до сих пор я считал, что это мне известно нечто такое, которое другим неведомо.
Придя домой, я бесцельно послонялся из кухни в комнату, на лоджию, обратно. Тоска не уменьшилась, а только усилилась. Может, напрасно я ушел в отпуск? Потребовал бы у шефа какую-нибудь командировку к черту на кулички, глядишь, все как-то легче бы жилось...
Я вернулся на кухню и стал готовить кофе. Хоть бы Мишка пришел на кружку пива... Так нет, сегодня понедельник, а он ко мне теперь только по выходным заглядывает...
Приготовив кофе, я прошел в комнату, включил телевизор, сел на диван. Но ни кофе, ни телевизор не спасали от щемящей тоски.
С лоджии донеслось хлопанье крыльев, и я впервые не вздрогнул, услышав этот звук. Раньше я всегда вздрагивал, когда слышал лай собаки или хлопанье крыльев.
«Адаптируюсь потихоньку к будням...» — с грустью подумал я, подошел к лоджии, выглянул... И обмер. На перилах вместо ожидаемого голубя сидел птеродактиль Ксенофонт и раздраженно щелкал зубами.
— Ты собираешься на праздник? — возмущенно поинтересовался он, по своей гадкой привычке забыв поздороваться.
— Какой еще праздник? — оторопел я.
— Ежегодный. День Пришельца. Тебя там ждут.
Я хотел спросить, кто меня ждет, но слова застряли в горле. Я знал, кто меня ждет.
Денис ЧЕКАЛОВ
ВНУК КОЛДОВКИ
— Вы действительно верите в это? — спросил я. Я старался, чтобы в моем голосе не было иронии. — Вы взрослый человек, бизнесмен. Дела идут неплохо — вот какие хоромы отгрохали. Семья хорошая, коллеги уважают, даже завидуют. Вам бы в депутаты идти — а вы тут о чертовщине рассуждаете. Несолидно как-то, Павел Аркадьевич.
Мы сидели на втором этаже роскошного особняка, находившегося в престижном и дорогом районе Москвы. Мужчина средних лет, расположившийся напротив меня, выглядел в точности так, как люди представляют себе серьезного бизнесмена. Костюм столь же строгий, сколь и модный, холодный взгляд из-под тонкого стекла очков, немного отстраненное выражение лица.
И все же я чувствовал: он по-настоящему верит в то, о чем говорит.
— У вас хорошая репутация, — ответил Павел Чернигов. — Лучшая в городе. Вы опытный и умелый медиум. Я не случайно пригласил вас, сперва навел справки. Сами понимаете, не в моем положении идти к первой встречной цыганке.
Этот человек мне не нравился — не знаю, почему. Может, меня коробило его отношение к окружающим. Он вел себя так, словно все вокруг что-то ему должны.
— Вам кажется, что демоны охотятся за вашей душой? — спросил я.
В его глазах что-то сверкнуло — я понял, он недоволен мной и моей недогадливостью.
— Я это знаю наверняка, — ответил Чернигов. — Так было предначертано.
Он поерзал в кресле — и это было единственным проявлением эмоций, которое хозяин особняка себе позволил.
— Я не всегда был богат, — сказал он.
Я поморщился. Если человек сам создал себе состояние — его обычно так и распирает, чтобы всем об этом рассказать. Это все равно как от жирной пищи пучит желудок — столь же малоприятно для окружающих.
— Мама родила меня очень рано, — продолжил он.
«Лучше бы она вообще этого не делала», — рассеянно подумал я.
— Ей надо было учиться в университете, получать образование. Поэтому до пяти лет я жил в деревне, у бабушки.
Отчего-то мне захотелось запеть: «Жил-был у бабушки серенький козлик», — но я счел, что Чернигов неправильно это воспримет.
— Деревенские говорили, что она знахарка. Некоторые называли ее колдуньей. Я был ребенком и воспринимал все это совершенно естественно. Однажды местному плотнику, крепкому здоровому мужику, стало очень плохо.
Чернигов безразлично пожал плечами, и я понял, что он вряд ли сильно переживал из-за болезни соседа.
— Не знаю, чем он там занедужил. Везти к доктору было слишком далеко, и позвали за бабушкой. Так всегда делали. Я пошел с ней. Многого не понимал, что-то уже забыл. Но я хорошо помню, как она водила свечой над головой плотника и повторяла какие-то заговоры.
Его глаза вспыхнули.
— Потом рот больного открылся, и оттуда выскочила большая черная жаба. Она посмотрела на нас и исчезла.
Чернигов отмахнулся, словно устыдившись того, что на миг позволил мне увидеть его чувства.
— Плотник почти сразу же выздоровел. С тех пор я часто ходил с бабушкой, когда она лечила людей, снимала сглаз, прогоняла бесов. Но тот, первый случай особенно глубоко врезался мне в память.
Он помолчал, словно собирался с силами. Следующая часть рассказа явно давалась ему нелегко.
— Однажды пришла жена мельника. Ее муж не верил в то, что называл сказками. Но в их подвале стали шалить бесы. Сперва просто шумели, потом стали бить посуду — там у них какие-то запасы стояли, — таскать мелкие вещи. Бабушка думала, что это проказничает домовой. Такое уже не раз случалось. Она спустилась в подвал, а я стоял на лестнице. До сих пор помню ее слова: «Жихарко, Жихарко! Где же ты был, когда мы курочку резали?» Услышав это, дух должен был появиться и попросить прощения. Раньше я видел, как это не раз срабатывало. Правда, рассмотреть самого беса мне не удавалось — способности к знахарству ко мне не перешли...
Хозяин дома тяжело вздохнул.
— Потом бабушка замолчала. Она стояла на нижней ступени лестницы и все махала, махала обеими руками. Мне казалось, она подает знаки домовому. Только потом я понял, что она умирала.
Наверное, старая женщина была единственной, кого Павел Чернигов по-настоящему любил. После
