Искатель, 2010 №6 - Виталий Сергеевич Забирко
— Я имел в виду, где мне теперь ночевать? — досадливо поморщился я и кивнул на громадное бревно, лежащее вдоль штакетника с наружной стороны. — Не на завалинке же?
— Что ты, милок! — всплеснула бабка руками. — Зачем на завалинке? На ней разве что Василий иногда спит, когда домой с устатку дойти не может. А переночевать это не проблема. Ты к Кузьминичне на постой попросись, она всех пришлых принимает.
— А где эта Кузьминична живет?
— Он что, хочет, чтобы ему кузькину мать показали? — спросил дед у бабки.
— Ты чего, дед? — возмутилась бабка. — Не кузькина мать ему нужна, а внучка кузькиной матери. — Она повернулась ко мне и расплылась в улыбке: — Дык первая изба сразу за углом.
— И на том спасибо, — кивнул я и вышел в калитку, посмеиваясь про себя. Изначально под выражением «куськина мать» подразумевалась собака — матерая сука, готовая всех порвать за своего кусачего щенка. Но в мире нет ничего устоявшегося, и интерпретация из куськиной матери в кузькину мать давно стала обиходным выражением. Поэтому я ничему не удивлялся. Значит, такова у Кузьмы была мать. Против народной мудрости не возразишь, не попрешь.
— Молодой человек, — окликнул дед. — Вы свой рыдван за гостиницу поставьте, пока там место есть. А то сейчас, — он махнул рукой в сторону косогора, — еще гости будут.
Из леса на косогоре донеслось приглушенное тарахтение трактора. Довез-таки Вася-тракторист «летающую тарелку» карлика.
— Что ты, дед, мелешь? — возмутилась бабка. — Василий не скоро привезет гостя. Вечером только. Так что, мил человек, присаживайтесь, чайку попейте...
— Спасибо, нет, — отказался я, залез в свой «рыдван», развернулся и поехал за гостиницу.
Когда я завернул за угол особняка, то понял, почему дед советовал пораньше припарковать машину за домом. Большая площадка за гостиницей была заставлена всевозможными летающими, бегающими, прыгающими и ползающими моделями аппаратов пришельцев. Здесь были модели паукообразных аппаратов, передвигающиеся на восьми и более лапах, обтекаемые каплеобразные амфибии, космические корабли-трансформеры, какие-то кубы, параллелепипеды, шары и, само собой, тарелки, тарелки и еще раз тарелки. Естественно, летающие. Некоторые модели были сделаны основательно, с душой, и их легко было принять за настоящие, некоторые — абы как, и казалось, что они развалятся от первого прикосновения. Верхом полного абсурда выглядел обыкновенный велосипед с притороченными к раме крыльями из деревянных реек, обтянутых вощеной папиросной бумагой. На одном крыле красной краской было написано «Осоавиахим», на другом — «СССР». Крылья у велосипеда смотрелись как пятое колесо у телеги. Либо как пятая нога у собаки... Гм, да... Я вспомнил Барбоса. Дурдом полный. Здесь не только люди маразматики, но и животные уроды.
На косогоре дико взревел трактор, я оглянулся и увидел, как с круто наклонившегося прицепа соскользнул макет летающей тарелки и, подпрыгивая на кочках, устремился вниз по склону, оставляя за собой широкий след примятой травы. Из следующей за трактором милицейской машины выскочил карлик и, потрясая тростью, заорал не своим голосом. Вася-тракторист выбрался из кабины трактора и принялся оправдываться, сокрушенно разводя руками. Летающая та-редка скатилась по склону и замерла у подножия косогора, совершив в своей жизни первый и, быть может, последний не совсем удачный полет. Тем временем милиционер быстренько развернул машину, выключил мигалку и скоропостижно ретировался, посчитав миссию сопровождения законченной. Что карлик со своей летающей тарелкой, что Вася-тракторист надоели ему хуже горькой редьки. И ведь права оказалась бабка Дормидонтовна, что Василий доставит гостя только вечером! Просто-таки прорицательница, несмотря на маразм.
Я достал из салона чемодан, запер дверцы «Хаммера», поставил машину на сигнализацию, затем обогнул гостиницу и увидел, как по голой утрамбованной площадке неспешной трусцой бежит Барбос о двух головах: левой — черной — и правой — белой. Приблизившись к покосившемуся деревянному столбу с указателями пес задрал левую заднюю ногу и окропил его. Белая голова повернулась к черной и обиженно тявкнула. Черная голова тяжко вздохнула, Барбос обошел столб с другой стороны, поднял правую заднюю ногу, снова окропил его и, теперь уже исполненный достоинства, потрусил прочь по своим собачьим делам. Равноправие, ничего не попишешь... И не пописаешь. А вот пятой ноги я у Барбоса так и не увидел.
Из любопытства я подошел к столбу, посмотрел на указатели и понял, что столб покосился не сам по себе или по вине пьяного Васи-тракториста, а наклон на север был строго выверен на Полярную звезду, что подтверждала надпись на стрелке-указателе, венчавшей столб, как наконечник копья: «Polaris А — 430 световых лет».
Я начал читать надписи, и понял, что к празднику День Пришельца в Бубякино готовились долго и основательно. Каких только надписей здесь не было: «Денеб — 3260 световых лет», «Мицар — 78 световых лет», «HD 179949 — 90 световых лет»... На указателе «ЕН 7031» вместо световых лет было почему-то указано расстояние в 150 парсеков. Были здесь и совсем непонятные названия звезд, состоящие из одних знаков препинания, а одно название обозначалось нотами. Вертикально вверх смотрел указатель, прикрепленный к столбу на шарнире, и на нем было написано: «Далекий Космос — 90 км». Ну, это нам уже известно. Час езды на машине... На этой географической широте, естественно.
Я вспомнил, что мотель на трассе Ворочаевск — Усть-Мантуг, в котором останавливался на ночь, назывался «91-й км». Случайное совпадение или?..
Столб внезапно дрогнул и, скрипнув, едва заметно провернулся по оси против вращения Земли. Повернулись и все указатели, и только стрелка на шарнире сдвинулась в противоположную сторону, продолжая, как поплавок, указывать вертикально вверх на близкий «Далекий Космос».
Я ошалело посмотрел под ноги. Никакого устройства, вращающего столб, не было. Обыкновенная земля, разве что слегка увлажненная Барбосом.
— Молодой человек! Сергий свет Владимирович! — позвала бабка из беседки. — Поди-ко к нам, чайку попей!
«Дался мне ваш чай!» — в сердцах подумал я, тупо глядя на основание столба. Затем тряхнул головой, взял себя в руки, обернулся и вежливо отказался:
— Спасибо, как-нибудь в другой раз.
— Чай у нас липовый, варенье смородиновое... — продолжала зазывать бабка.
— Мы и музыку заведем... — подключился дед.
Послышался ритмичный скрип пружины граммофона.
Я развернулся и молча зашагал к избе Кузьминичны. Точнее, внучки кузькиной матери. Из-за спины донеслось шипение иголки по граммофонному диску.
«Сейчас грянет что-нибудь вроде «У самовара я и моя Маша...», — подумал я. — Точнее, не Маша, а Саша. Александра Дормидонтовна».
В спину грянул разудалый мотивчик, одновременно напоминающий и шлягер двадцатых годов прошлого века, и частушечные переливы, и исконно русский бабий тенор заголосил:
Жили-были дед и баба,
Ели кашу с молоком.
Рассердился
