Последний час - Дин Кунц

любой досочник, — это отвечать за кого-то, кроме своей семьи и друзей-сёрферов. Когда отдаёшь сёрфингу жизнь — либо целиком, либо, как она, настолько, насколько можешь после того, как потратишь на зарабатывание денег как можно меньше часов, — весь смысл в том, чтобы вежливо показать средний палец всем и каждой общественной силе, которая норовит загнать тебя в загон, оседлать и сломать, как дикого коня. Время станет твоим тюремщиком, если ты ему позволишь. Вневременное море — это свобода, а жизнь сёрфера в идеале должна проживаться всегда в настоящем мгновении, без стремления и борьбы, просто, без зависти, которая и к сожалениям о прошлом ведёт, и заставляет смотреть в будущее ценой того, что есть сейчас. Те, кто хочет изменить мир, наверняка нанесут ему страшный вред; а те, кто любит мир таким, каким он им достался, кто сторонится политики и теорий, могут обнаружить в себе благодать, равную благодати моря; могут прожить жизнь, которая станет прекрасной линией каллиграфии, написанной не чернилами, а солнечным светом и морской пылью, — линией, которую вырезаешь на воде, когда ведёшь доску по лицу волны, и от которой не остаётся ни следа, когда ты уходишь с этой планеты, — ни пятна, ни обломков.

Неутомимая бегущая блондинка свернула с Океанского бульвара налево, на улицу Пуансеттии — улицу очаровательных домов самых разных стилей, как и большинство уютных улочек в Виллидже. За годы здесь кое-где приподняли тротуары, чтобы дать место корням деревьев; поэтому она бежала по асфальту, а машин в этот час было немного — туристический сезон уже прошёл.

— Что за человек способен заморить до смерти сестру-близнеца? — спросила Макани.

Боб заскулил.

— Ну да, мы знаем, какой. Грязные сумасшедшие калифорнийские девчонки.

В тот день, когда она шесть лет назад уехала с Оаху — против воли семьи, — двоюродная бабушка Локемеле, которая ни разу не бывала за пределами островов, предупредила её: Держись подальше от грязных сумасшедших калифорнийских девчонок и от болтливых мерзких парней, — и с этими наставлениями торжественно согласились бабушка Колокеа и дядя Пилипо, плакавший навзрыд.

Она прижалась к бордюру и остановилась, снова тронувшись вперёд только когда бегунья почти скрылась из виду. Три квартала — и налево на Третью авеню, ещё налево на Орхидею, обратно к Океанскому бульвару и направо, потом ещё направо — и снова в глубь города, по улице Нарцисса. Женщина была машиной для бега; маршрут у неё, очевидно, был запрограммирован: на перекрёстках она ни разу не замешкалась и ни разу не оглянулась. Она бежала по параллельным улицам, названным цветами, так что её следующий шаг легко угадывался, и можно было время от времени позволять ей выходить из виду.

Макани сказала Бобу:

— Да у неё этими ягодицами можно орехи колоть.

И пёс ухмыльнулся ей.

Она уехала с Оаху в двадцать лет — боялась, что, оставаясь рядом с семьёй, со временем из-за своего страшного дара отдалится от них. Они были хорошими людьми; однако прикосновение, объятие, поцелуй показывали бы ей только их тёмные мысли. Она отказалась от своего островного первородства, чтобы сохранить в сердце любовь семьи, без которой не могла бы жить.

Наконец белокурая бегунья остановилась у серебристого спортивного «Мерседеса»-кабриолета с опущенным верхом, открытого солнцу. Припарковавшись у бордюра в квартале от неё, Макани видела, как женщина выхватила полотенце из ниши за двумя ковшеобразными сиденьями и промокнула потное лицо, шею и руки-ноги.

Слежка усложнялась, когда преследуемая и преследовательница катились на резине. Макани надо было держаться достаточно далеко, чтобы не быть замеченной, позволяя другим машинам вклиниваться между её «Шеви» и «Мерседесом» — тем более что её глубоко кастомизированный «Шевроле» 1954 года бросался в глаза и не давал той анонимности, что была у большинства автомобилей. И всё же ей нужно было проскочить те светофоры, которые блондинка успевала пройти, — иначе она бы отстала на перекрёстке.

Она ни разу не оказывалась достаточно близко, чтобы прочитать номер на табличке кабриолета — а это была минимальная информация, которая ей требовалась. Но когда блондинка въехала на парковку супермаркета Gelson’s, у Макани появился шанс записать номер и, возможно, узнать больше.

Она припарковалась поодаль от будущей убийцы и смотрела, как женщина уходит по выжженному солнцем чёрному асфальту. От покрытия поднимались волнистые струи жара, слегка искажая подтянутую фигуру блондинки, словно её тело могло быть лишь великолепной иллюзией — маскарадом, за которым нечто демоническое выдаёт себя за человека.

Как только женщина вошла в супермаркет, Макани сказала Бобу:

— Жди мамочку.

Она выскочила из «Шеви» и поспешила к кабриолету-«Мерседесу». Фломастером, который достала из сумочки, она быстро записала номерной знак на ладони левой руки.

Даже если блондинка намеревалась купить в магазине всего одну-две вещи, она всё равно отсутствовала бы как минимум пять минут. Скорее — десять. Опущенный верх кабриолета был приглашением.

Макани открыла пассажирскую дверь, скользнула на сиденье и приподняла крышку отсека в центральной консоли. Жвачка, коробочка мятных драже для дыхания, маленькая, размером со спичечный коробок, папка с салфетками для протирки линз тех самых обтекаемых очков, шариковая ручка, прицепленная к небольшому блокноту, обязательное подтверждение страховки, с десяток визиток местных магазинов и ресторанов… Она вынула регистрационное свидетельство, из которого следовало, что владелица — Урсула Джин Лиддон; там же был знакомый Макани адрес: название улицы она знала — в охраняемом посёлке в том районе Ньюпорт-Бич, который называют Ньюпорт-Кост.

Потратив на «расследование» меньше трёх минут, она положила свидетельство обратно в отсек, закрыла крышку и вылезла из кабриолета. Возвращаясь к своему «Шевроле» 1954 года, она увидела, что пикапа, который прежде стоял рядом, больше нет. Водительская дверь была распахнута, а длинноногая блондинка сидела боком на водительском сиденье и читала регистрационное свидетельство.

Боб либо сам сиганул на заднее сиденье, либо его туда пересадили.

Он высунул голову в окно и выглядел обиженным.

Увидев Макани, блондинка швырнула свидетельство на асфальт.

Макани поспешила поднять смятый листок, пока лёгкий бриз не погнал его по парковке. Когда Макани распрямилась, держа свидетельство в руке, Урсула Лиддон стояла меньше чем в футе от неё и нависала над ней.

Тот пронзительный голубой взгляд, который раньше был холодным, теперь был горячим — сиял злобой и презрением.

— Макани, значит? Хисока-О’Брайен. Детка, извини, но этот претенциозный дефис не скрывает того, что это две дворняжные расы, так что ты — дворняга вдвойне.

Макани ничего не ответила, но и взгляд не отвела.

Урсула Лиддон сказала:

— Думаешь, я тупая и не замечу твою форсированную