Последний час - Дин Кунц
Она говорила, что он — единственный человек из всех, кого она когда-либо знала, в ком она ни разу не увидела тёмного намерения или извращённого желания. Пого не понимал, почему так. Хотя всё, чего он хотел от жизни, — море, серф, солнце, друзья, хорошая еда (закусочная или мексиканская), пиво, когда хочется пить, и книги, — он всё же полагал, что и у него время от времени бывают тёмные намерения, пусть он и не мог в себе распознать ничего по-настоящему извращённого… по крайней мере, ничего такого, что казалось бы ему извращённым.
Чаще всего он жил с двумя такими же серф-крысами, Майком и Нейтом, в студии над комиссионкой в Коста-Месе. Но нередко брался присматривать за домом или присматривать за лодкой, пока хозяева в отъезде. В этот раз он сторожил и дом на знаменитой гавани, и симпатичное судно, пришвартованное прямо перед домом, — жил в роскоши без затрат и нервов, без всякой нужды в юристе, бухгалтере или семейном трасте.
Он не услышал, как Макани прошла по причалу и поднялась на борт — такая же тихая, как чайки и рыбы, — пока она не шагнула через калитку в ограждении на кормовую палубу и не сказала:
— Пиво есть?
— А что это за яхта такая, если на ней нет пива?
В синих «Surf Siders», белых брюках и синем топе-халтере, с блестящими тёмными волосами, заколотыми двумя заколками, от которых свисали синие шёлковые ленты, Макани выглядела морской богиней, вышедшей на берег, чтобы найти себе смертного.
— Ты выглядишь как морская богиня, вышедшая на берег, чтобы найти себе смертного, — сказал он, потому что умел ценить удачную мысль.
— Просто скажи, где искать это чёртово пиво.
Он объяснил дорогу на камбуз, и минуту спустя она вернулась с двумя ледяными бутылками «Corona».
К тому времени он уже понял, что она в сильном напряжении, и хотя он бы не удивился, если бы ей понадобились обе бутылки, одну она протянула ему. Она присела на край шезлонга рядом с его, а он так и остался полулёжа.
Макани кивнула на книгу, которую он отложил:
— Сол Беллоу. И что бы сказали твои родители?
— Были бы в восторге.
Пого вырос в семье деятельных достигаторов, которые, знай они его настоящий IQ, выкручивали бы ему руки, пока он не пошёл бы на юрфак или в мед. С юных лет он понимал: ему нужна лишь жизнь из простых удовольствий; он рождён жить в настоящем мгновении — единственном месте, где, по его убеждению, вообще есть что-то настоящее. Грозное имя в свидетельстве о рождении — с римскими цифрами в конце — вешало на него тяжесть, которую он не собирался таскать. Ещё ребёнком он настоял, чтобы его звали Пого. От ожиданий семьи он ускользнул, тихо изображая простачка с ограниченным умом: скрывал страсть к книгам, держал стабильные 2,0 по учёбе и настолько долго оставался в образе, что величайшие актёры сцены и экрана оценили бы его игру.
— Иногда, — сказал он Макани, — мне становится не по себе: я же их обманываю. А потом я думаю про жизнь из загородных клубов, импортных машин, домов для отпусков, пятизвёздочных ресторанов — и меня прошибает холодный пот.
Она пожала плечами.
— Они любят тебя таким, каким тебя себе представляют, и ты любишь их. Для семей это почти потолок.
— Кстати… где Боб?
— На причале. Он любит свешивать голову через край и смотреть на рыбу.
Пого кивнул.
— Я для своей семьи — тот же Боб. Так… что тебя так разрывает?
— Откуда ты знаешь, что меня разрывает?
— Я не умею читать мысли, О’Брайен, но лицо читать умею.
Она смотрела, как рваный клин бурых пеликанов прорезает небо и не оставляет на нём шрама.
Мимо проплыла молодая пара — они гребли стоя на сапбордах, возможно, направлялись аж в заднюю бухту.
Макани никогда не молчала ради эффекта. Её молчание означало одно: то, что было у неё на уме, имело страшный вес.
Пого был образцом терпения. Он дал ей время.
* * *
Макани отпивала понемногу, пока не осилила половину бутылки.
Прошла пятидесятифутовая яхта-кеч: белые паруса подняты на грот-мачте и бизани, но пока что она шла под мотором — к выходу из гавани, к открытому морю. Макани тянулась к той свободе, которую она олицетворяла, — к свободе, которую её паранормальный дар, возможно, никогда ей не позволит.
Наконец она сказала:
— Если я расскажу, ты скажешь, что нужно что-то делать.
— Ты кого-то тронула, — догадался Пого. — И увидела что-то плохое.
— История моей жизни.
— Скажу я «делай что-то» или нет — ты всё равно что-то сделаешь.
— Я не обязана.
— Не обязана, но всегда делаешь.
— Этот случай меня пугает.
— Ты и раньше боялась.
— Может, не так.
— Это был он? — спросил Пого.
— Не он. Она.
— Она кто?
— Эта горячая белокурая психопатка в парке вдоль Океанского бульвара.
— Насколько горячая?
— У некоторых парней от одной мысли о том, как бы её затащить в постель, пломбы бы расплавились.
— Сведёшь меня с ней?
— Не смешно, Гиллиган.
Последнее, что было нужно Пого — идеальному калифорнийскому серферскому парню, — это чтобы он за кем-то бегал. В его случае обычно бегали за ним, а он был тем, за кем бегают, — истину, которую он, похоже, не любил признавать. Свою внешность он считал раздражающей — отчасти потому, что те, кого тянуло к нему лишь из-за лица, чаще всего оказывались утомительными.
Он был так поразительно красив, что Макани не могла подобрать ни одного слова, которое бы его описывало. Даже в гавайском языке, склонном к певучей гиперболе, не хватало слов. Он был не просто нохеа или майкаи. И хуа-пала куму тоже не годилось. Когда в чьей-то красоте присутствовал элемент сексуальной притягательности, гавайцы выражали это всегда поэтически — метафорой, с отсылкой к дождю, туману или брызгам, — потому что в гавайском не было слова, означающего сексуальный. В случае Пого ближе всего она могла подойти к описанию, прибегнув к слову слава как к синониму мужской красоты: Ханохано Пали-ули и ка уа ное, — так говорили о красивых мужчинах, и это значило: Слава Пали-Ули — туманная морось. Смотровая площадка Пали была самым
