Последний час - Дин Кунц
Если бы он умел читать её мысли, ему стало бы неловко. Ему хотелось быть просто одним из парней. При всей своей исключительности он искренне не видел в себе ничего исключительного. Если ему и хотелось, чтобы им восхищались, то только за серфинг. Он катался на ураганных волнах — дрожащих монолитах, — рвал их в клочья стилем, не позволяя себе страха, крича от восторга даже тогда, когда понимал, что скользит по водяному гробу, который вот-вот сложится и вышибет его с доски, словно молотом.
Он бы умер со стыда, если бы она сказала ему, что его скромность делает его для неё — да и для любой женщины с половиной мозга — ещё желаннее.
— Эту белокурую психопатку зовут Урсула Джин Лиддон, — сказала Макани. — Она держит сестру-близнеца в комнате без окон, мучает её, морит голодом. Скоро она её убьёт.
Пого сел ровно, свесил ноги с шезлонга и оказался напротив Макани — колено к колену.
— Какая комната? Где?
— Она живёт в одном из тех посёлков с охраной у ворот, в Ньюпорт-Кост.
Он нахмурился.
— Не похоже на место, где такое бывает.
— А где бывает? Мы должны исходить из того, что это её дом, — пока не обыщем его и не исключим.
Анонимный сигнал полиции не воспримут всерьёз — особенно когда обвиняемая богата и, по внешним признакам, безупречна.
Макани не смела раскрыть свой паранормальный дар, пытаясь добавить себе убедительности. Она могла бы прочитать у полицейских их тёмные секреты и желания и тем самым доказать, что не врёт, — но какой ценой? Её сочли бы фриком… и опасной.
Как всегда, делать то, что нужно, выпадало ей. А теперь — им с Пого.
— Расскажи остальное, — сказал он.
Она рассказала.
Пого покачал головой.
— Ну да, психопатка. Отшить тебя вот так — это уже диагноз.
— Она не по девочкам. И если ты подумаешь, то вспомнишь: я — тоже.
— Это не оправдание, — заявил Пого. — То есть… посмотри на себя.
Макани хотелось его поцеловать. Она замешкалась.
С каждым поцелуем, с каждым прикосновением она рисковала прочитать его. Хотя она ни разу не увидела в нём ни подлости, ни недостойного желания, он был человеком — и вероятность, что однажды он её разочарует или даже шокирует, нельзя было назвать ничтожной.
Тяжелее было ему: он знал, что для неё любой поцелуй или прикосновение может стать окном в его разум, в душу, которая в нём живёт. С ней у него не могло быть злых секретов; он не мог скрыть никакую порчу, никакую подлость, никакую аферу; не мог прикрыть ни одного порока. Он не мог бы её ни в чём обмануть — разве что в доброй внезапности, рождённой заботой или любовью, потому что в других она могла читать только тёмные места.
Пого протянул руку — и она тоже. Он взял её ладонь, сдавая свою приватность, и солнечный день не омрачился никаким откровением, поднявшимся от него к ней по телепатическому мосту, который её страшный дар прокладывал между людьми.
Она решилась на поцелуй — и он тоже.
Чайки летели в купели солнечного света. Рыбы плавали в прохладе гавани. Далёкий женский смех был так музыкален, перетекая над водой, что мог бы принадлежать и гулякам на одной из множества лодок; но в эту минуту тихого волшебства, быть может, это было веселье русалок.
Один поцелуй — и тогда она сказала:
— Ещё кое-что я увидела и не сказала тебе, а должна была… Эта тварь, Урсула Лиддон, если бы могла, вырезала бы мне глаза.
— Мы ей не дадим такой возможности.
— Значит, надо это сделать.
— О да, — согласился он. — Надо надрать кое-кому задницу.
— Или погибнуть, пытаясь.
— Такое тоже бывает.
4
Там, где она ступает, земля выжжена
Асфальт шоссе тёмен. Земля, которую оно рассекает, светла, а сентябрьское небо — ещё светлее.
Убраная крыша позволяет солнечным лучам ласкать её лицо, руки, голые ноги. Горячий свет чествует её безупречную кожу.
Урсула Лиддон думает: есть ли где-нибудь ещё одна такая, как она, кого солнечный свет любит столь же страстно. Его тепло — как прикосновение любовника, но лучше любовника, потому что ему ничего от неё не нужно, кроме как благоговеть перед ней — и восхвалять её красоту.
Под солнечным сиянием на шелковистой коже она испытывает восторг, будто в ожидании глубокого наслаждения. Это и есть идеальное состояние. По опыту она знает: дрожащая предвкушающая близость оргазма всегда приятнее, чем сам оргазм.
Она — неподвижная точка вращающегося мира.
А как же иначе?
Само солнце короновало её.
Если ей когда-нибудь встретится другая, кого, как и её, солнце любит столь же страстно, она будет недовольна. Тогда она сделает то, что уже делала прежде: позаботится, чтобы столь почитаемой была только она одна.
Чтобы солнце не завладело ею полностью, она носит сильно затемнённые очки. Ничто и никто никогда не будет владеть ею до конца.
Даже сквозь очки земля светла, а небо — ещё светлее. Защита всегда нужна, когда ты так желанна, как Урсула Джин.
Она едет к Ундине, своей сестре-близнецу. Такие визиты требуют большого мужества, потому что Ундина — зло.
На открытой дороге вроде этой Урсула всегда едет так быстро, как только осмеливается. Ограничение скорости — для других.
Она не признаёт ограничений.
Если время не может коснуться её, не может коснуться её и закон.
В тридцать она выглядит так же, как в двадцать.
Она живёт во времени, но времени не подвластна.
Быстро, быстрее. Ещё быстрее.
Возможно, она докажет, что время бессильно, и приедет к месту назначения раньше, чем выехала.
У неё восемь машин — по одной на каждый день недели, — и белый «Роллс-Ройс» для особых случаев. Этот серебристый кабриолет «Мерседес» — для понедельников.
Она помнит, как когда-то была довольна семью машинами. А потом она встретила женщину — Бенетту Норквист, — у которой было восемь.
У Бенетты ещё и муж оказался богатым — Проктор. И дом
