Человек-паук - Питер Дэвид
Гарри чувствовал, что не в силах сдержать ярость, которая закипала в нём. Он задержался на пару минут, но потом извинился и ушёл, и в тот момент, когда он уходил, он вычеркнул из своей памяти всё, кроме этого мысленного образа их рук, их проклятых рук.
Остаток дня Гарри провёл гуляя, просто бесконечно бродя. И постепенно, по мере того как шло время, гнев начинал затухать, потому что невозможно было поддерживать такой уровень раскалённой добела ярости.
Но он не хотел возвращаться в свою квартиру и видеть, как Питер ждёт его там, придумывая отговорки, пытаясь решить, что сказать, а чего не говорить. Поэтому вместо этого он отправился в то место, которое всегда считал домом своего отца, хотя сам жил в этом таунхаусе, сколько он себя помнил.
Наступила ночь, когда он открыл ключом входную дверь. Полная луна отбрасывала тень на дверной проём. Гарри почувствовал, что может посочувствовать луне. В конце концов, разве она не купалась в лучах славы? Так и с Гарри Озборном, человеком, который мог торговать только фамилией, придуманной его отцом, или посещать занятия с помощью друга, который увёл у него девушку.
– Папа? – позвал он, входя в коридор.
Ответа не последовало, но с лестницы, ведущей в коридор второго этажа, лился свет. Гарри стоял у подножия лестницы и смутно слышал голоса. С того места, где он стоял, они звучали так тихо, что казались не более чем шёпотом, но в них безошибочно угадывались ярость и гнев. Были слышны два мужских голоса, и Гарри был уверен, что один из них – его отец.
– Папа? Это ты?
Голоса резко оборвались. Спустя пару секунд на верхней площадке лестницы появился его отец. Однако он не сдвинулся с места, показавшись сыну огромной тёмной тенью.
– В чём дело? – крикнул он вниз.
Гарри глубоко вздохнул. Он собирался произнести самые трудные слова, которые он когда-либо произносил, и задавался вопросом, поймёт ли его отец когда-нибудь, как тяжело ему было это произнести.
– Ты был прав насчёт Эм Джей. Ты был прав насчёт всего. Она влюблена в Питера.
Он понятия не имел, как отреагирует его отец. Возможно, он ожидал смеха, насмешек или любого другого выражения безудержного презрения. Но вместо этого последовала лишь задумчивая пауза, а затем он спросил:
– В Паркера?
Вот и всё, в нём было эмоций не больше, чем в компьютере, который получил новую порцию данных.
Нет, в Питера Пайпера. Ей очень нравятся маринованные перцы. Но он сдержал резкую реплику, которая была бы вызвана скорее горечью, чем мудростью.
– Да, – сказал Гарри.
Озборн начал спускаться к нему по лестнице, неторопливо, шаг за шагом. Пока он шёл, одна нога на пару секунд зависала на ступеньке, словно даже его ноги были погружены в глубокую задумчивость, прежде чем он спускался на следующую ступеньку.
– А что он к ней чувствует?
– Ты шутишь? – Гарри фыркнул. – Он любит её с четвёртого класса. Он просто делает вид, что это не так. Но дороже неё для Питера никого нет.
К своему удивлению, он услышал тихий смешок, исходящий от его отца. Что вообще во всём этом может быть хоть отдалённо смешное? Но затем Норман Озборн сказал чрезвычайно искренним голосом:
– Мне очень жаль. Я не всегда был рядом в нужную минуту.
Гарри не мог в это поверить. Он никогда не слышал, чтобы его отец выражал сочувствие по какому-либо поводу.
– Ну... ты занят, – сказал Озборн-младший. – Ты важный человек. Я это понимаю.
– Это не оправдание, – твёрдо заявил Озборн-старший, подходя ближе. – Я горжусь тобой. Понимаю, что я не уделял тебе должного внимания. Но я собираюсь загладить свою вину перед тобой. Я собираюсь исправить кое-какую… несправедливость.
Я сплю...о, Господи, я сплю. Может, это не мой отец, может, это самозванец...
Человек, находившийся в тени, вышел на свет, и это действительно был Норман Озборн, который обнял своего сына и прижал так крепко, что можно было подумать, что он почти потерял его, добавив:
– Я люблю тебя.
И с этой точки зрения, погружённый в радость и изумление от сцены, которую Гарри так часто представлял, он был почти уверен, что совсем потерял рассудок. За всем этим скрывались глаза, в которых горело внутреннее безумие, и губы, растянутые в волчьей усмешке. Это был взгляд человека, который понимал любовь только в контексте власти, которую она давала ему над другими. Власти, которую он был более чем готов использовать... любыми необходимыми средствами.
Питеру снился приятный сон... Он летел на паутине по бетонным джунглям Нью-Йорка, но на нём не было маски. Пусть весь мир узнает, кто такой Человек-паук, потому что мир – это хорошее и безопасное место, где хорошие люди остаются хорошими, а плохих людей не существует.
Затем он услышал голос, который звал его с очень большого расстояния и говорил: «Питер? Питер…»
Питер мгновенно проснулся, огляделся в замешательстве, сел и опрокинул учебники, которые лежали у него на коленях. Они валялись, забытые, на полу. Вместо этого он уставился на тётю Мэй, на этот раз полностью проснувшуюся и выглядевшую гораздо более здравомыслящей, чем раньше.
– Ты проснулась! – сказал он, коварно переходя к очевидному. – Это хорошо! Очень хорошо. Ты в порядке?
– Я в порядке, – уверенно сказала она и тут же переключилась на чрезмерно обеспокоенную мать. – А вот тебе следует пойти домой и немного поспать.
Питер решительно покачал головой.
– Я не хочу оставлять тебя... – Он не стал добавлять "одну", – потому что тогда я не смогу тебя защитить.
– Но здесь я в безопасности, – пренебрежительно сказала она.
– Я должен был быть там.
Тётя Мэй уставилась на него, не в силах понять, о чём он говорит. Потом, конечно, она поняла: "там" означает "с ней". Она покачала головой.
– Ты не знал. – Когда она увидела, что его это не успокоило, то взяла за руку и крепко сжала её с удивительной силой. – Питер, трудности, с которыми мы сталкиваемся в жизни, не в нашей власти подвергать сомнению. Это воля Божья.
– Я знаю, но я мог бы хоть что-то сделать...
Естественно, она не подозревала, что
