Корни и ветви. Из дневников последних лет - Иван Петрович Шамякин
Улита умела в самые трудные годы накормить детей, одеть и обуть, дер. жать в тепле и чистоте и этим сберечь их.
Семья ничем не выделялась среди соседских семей. Но царил в ней тот особый микроклимат, который умеют создавать только такие Матери, какой была Улита Парфеновна.
Эту ее черту — отдавать всю теплоту души своей детям — унаследовали дочери, да и сын тоже, хотя у мужчин подобное человеческое качество проявляется иначе.
Улита умерла на сорок втором году жизни от воспаления легких. Осталось шестеро сирот: Галя с Ольгой да четверо младших. Матрене было двенадцать, Маше — десять, Николаю — семь, а Клаве — всего два годика. Галя, не лишенная эгоизма (хотя, осуждать ее нельзя, если учесть тот груз, который свалился на нее, старшую, после смерти матери), вскоре вышла замуж в соседнюю деревню,— за десять верст.
Судьбу младших сестер и брата и свою собственную взяла в совсем еще детские руки Ольга. Ей шел шестнадцатый год. Забегая вперед, скажу: то, что сделала Ольга Филатовна, иначе, как жертвенный подвиг, назвать нельзя.
Представим себе то время. Завершалась коллективизация. Сопротивление кулачества и немалые перегибы в проведении этой социально-экономической революции в деревне, особенно те, что привели к резкому сокращению поголовья скота, создали серьезные трудности с продовольствием. В стране была введена карточная система. Разумеется, селяне получали хлеб, картошку на трудодни. Но их нужно было заработать, эти трудодни. А сколько их могла заработать семья Филата Кротова? Да и что вырастало на терюхских неунавоженных песках? Чувствуя ответственность за детей, Филат Азарович перешел на работу в ОРС (отдел рабочего снабжения) на железнодорожной станции Терюха. Все же какой-никакой паек. Работал в магазине. Однако недолго. Допустил растрату, как и мой отец, который годом позже встал за прилавок такого же магазина в лесничестве. Сознательно растратить деньги человек, который никогда не пил, не курил, отличался чрезвычайной добросовестностью, не мог. Все терюшане, с которыми мне потом довелось поговорить, в один голос утверждали: обманули Филата. В то время в торговле обосновались бывшие лавочники, мелкие нэпманчики, и они за потерю собственного дела старались как бы взять реванш. Эти люди могли продать и отца родного. Но сам Филат ни слова не сказал ни против них, ни против людей вообще.
Мой отец «покрыл» растрату, продав бычка (или телку?). Филат Азарович не мог отнять у детей последнюю корову. Его судили. Получил он три года. Вернулся через два, потому что и там, в колонии, работал со всей честностью.
Но дети остались на эти два года, по существу, круглыми сиротами.
Тогда и начался тот подвиг Ольги, о котором я обязан еще рассказать в романе или повести. Я попытался это сделать в романе «В добрый час» (образ Маши Коцубы), но там сказались время и молодость моя — подсластив патетикой, я немного упростил реальность. Подвиг ее продолжается по нынешний день — целых полстолетия!
Однако говоря о самопожертвовании этой женщины (тогда девчушки, подростка), нельзя не сказать о нашем советском строе. В любых иных социальных условиях семья в этом случае пошла бы по миру. Ничего подобного не только не произошло, но лет через семь-восемь неудачники и лодыри завидовали этой семье — завидовали тому, что дети без матери (да, по существу, и без отца) «вышли в люди». Действительно-таки вышли. Но чего это стоило Ольге, да и младшим детям тоже, которым она заменила мать и которым, как прежде мать, отдала всю доброту и все тепло своего великого сердца?!
Помогли местные власти Ольге в одном: дали ей должность, которая оплачивалась некими ничтожными деньгами,— должность почтальона. Она не была работником связи в сегодняшнем понимании, хотя и отвечала за почтовые поступления. Главная ее обязанность состояла в том, чтобы разнести газеты, письма, переводы. Нелегкая обязанность: двести хат в Терюхе, за четыре километра — Королин, Пыхань, за три — Кустарный, были, кажется, еще другие поселки и хутора, которые позже, в сороковом году, снесли или сожгли в войну. Однако на почтальонский заработок не проживешь. Поддержать мог огород, прокормить могли трудодни в колхозе. Поэтому, получив почту, разносить газеты и письма, все, кроме денежных переводов, Ольга поручала младшим — Моте, Маше, а сама бежала на колхозную работу — чтобы трудодни были, чтобы сотки не обрезали. Свой приусадебный участок обихаживала, как самая лучшая хозяйка. Мне рассказывала Маня Кротова — Данилиха, не родственница, соседка: «Петрович, вы не можете представить, что его за дети были! За ними взрослые не могли угнаться. О, не, не кроты, разве что в норку свою тащили, ровно кроты... Они — что ранние птицы! Они и почту разносили — никогда после них так аккуратно не носили. Не успеешь оглянуться, а они уже и в Королин, и в Кустарный слетали. И по грибы, и по ягоды — раньше их никто не вставал. Как рано ни поднимешься, а придешь в лес — Филатовы уже там. Особенно Ольга и Маша — вот же шустрые были».
В 1932—1933 годах я ходил в пятый класс в Терюхскую школу, учился с Машей. И я помню, что ни Мотя, ни она не одевались бедней, чем другие девчатки. Даже более того — простенькие платья их были аккуратно сшитыми, всегда чистенькими, и ученицы-сироты выглядели не хуже, чем дети учителей или директора бондарной артели.
Кстати, о тридцать третьем годе. Весна тридцать третьего была кульминацией трудностей «великого перелома». Как известно, более всего пострадала Украина. Естественно, нехватки отразились и на южных районах Гомельщины.
Ольга Филатовна скупа на рассказы о жизни тех лет; о войне все сестры вспоминают с большей готовностью. Но однажды прорвалось пережитое, и она сказала не без гордости, не без тайной похвалы и себе, и младшим сестрам, брату: «А в тридцать третьем никто из наших детей не опух. Некоторые с отцами и матками — опухали. Лес кормил нас, речка. У нас, если не лениться, с голоду не помрешь».
Маша вспоминает: ели в ту тяжелую весну тридцать третьего всё — сосновую «кашу», молодые побеги, щавель... Но особенно поддерживала рыба, которую искусно ловил десятилетний Николай.
Это была первая часть подвига Ольги — сберечь детей. Но требовалось еще и вывести их в люди.
Было голодно, но свободно. Широко распахнулись двери в большой мир, в науку. Мотя окончила семь
