Корни и ветви. Из дневников последних лет - Иван Петрович Шамякин
Но стало ли теперь самой Ольге легче? Она жертвовала собственным счастьем — отказалась выйти замуж, хоть к ней и сватались. Она не сразу согласилась на уговоры районного начальства перейти на работу в районное отделение связи. Где она — Тереховка? За тридцать верст! А как же будет Клава без нее? Но, должно быть, рассудила, что, зарабатывая больше, больше сможет помогать и младшим. На решение переехать в райцентр повлияло и то, что отец, став колхозным счетоводом, серьезней занимался и своим хозяйством. Да и Клава подросла: в девять-десять лет была уже хозяйкой, умела подоить корову, научилась огородничать. Но когда после довольно продолжительного вдовства, спустя лет восемь, отец женился, Ольга и Маша (Маша уже окончила техникум и работала в Речицком районе фельдшером) сильно переживали за Клаву: не будет ли мачеха обижать ее. А Николай — учащийся ФЗУ — выразил свой протест против женитьбы отца весьма определенно: несколько месяцев не приезжал домой.
Ольга, наоборот, бывала теперь дома чаще, едва ли не каждую неделю; «Как там Клавочка?»
О, эти ее поездки! Они тоже много могут рассказать о характере человека! Ехала из Тереховки до Новобелицм поездом. А из Новобелицы нередко ходила пешком: дорога-то «недлинная» — всего 20 километров! На автобусах тогда разве что в столицах ездили. К часу дня добиралась в одиночку. Попутная машина попадалась редко (сколько их было тогда — машин?). Да и то садилась, если оказывался честным шофер и «не драл шкуру». Она каждой копейкой дорожила: всем же надобно помочь всем дать на одежду, на обувь.
Выходной был один — воскресенье. А законы суровые: за прогул ... под суд. Да и совесть не позволяла — прогулять. И часто бывало так: приходила из Новобелицы пешком среди дня, а часа через два-три выбиралась обратно, чтоб успеть на вечерний рабочий поезд. А еще проще: из Тереховки в Терюху — пешком. И в тот же день назад. Шестьдесят километров! Когда Маша рассказывает об этих «путешествиях» детям, они верить не хотят, сомневаются.
Между прочим, немало походила и Маша, когда училась. Стипендии, разумеется, не хватало. Не каждый день позволяла себе такую роскошь, как скромный обед в рабочей столовой. Это я знаю и по себе. А девчата еще больше экономили, ведь хотелось на ту же стипендию и хотя бы ситцевое платье купить, туфли. «Французская», как тогда ее называли, булка за 72 копейки, граммов тридцать (сто граммов на три раза) сахару, растворенного в пустом кипятке (на чай мало кто разорялся),— это уже был шикарный ужин. Праздничный. Такого рода расходы даже мы, хлопцы, позволяли себе не каждый день. Стипендия-то всего 60 рублей.
Разумеется, всем нам помогали из дому. Но богатым студентом считался тот, кто мог привезти от родителей сала. Даже у моего отца, лесника, сало доставалось разве что на рождество, позже мать давала мне его тайком от отца, потому как тот полагал, что я там, в городе, булки ем, а сало нужно на сенокос — иначе не потянешь косы.
У Филата... нет, не у Филата, у Ольги — она была хозяйкой — сало водилось еще реже. А студенток надо поддерживать. Мерка творогу, бутылка молока... Если жили на частных квартирах, где можно себе что-то сварить (в общежитиях тогда о кухнях и не знали — не доросли еще до этой роскоши), везли из дому бульбу, гречку, пшено.
Бывало, что и Маша добиралась пешком до родной деревни — из Гомеля тогда даже до Новобелицы — пять километров — автобусы не ходили. (Боже, какими бедными мы были! И как богаты сейчас! И еще порой выражаем неудовольствие!) Маша ужасно не любила первой трети дороги — по Гомелю и по длиннющей Новобелице. Когда теперь проезжаем там на машине, она каждый раз вспоминает: «Если б вы знали, как я не люблю этой длиннющей Новобелицы! Дома тут всегда были деревянные, но почему-то как нигде похожие друг на друга. Тоскливо! И люди с кулацким духом, в каждом дворе — собака... Воды захочешь — не дадут. Староверов было много».
Маша ездила поездом до станции Терюха. Но по линии Гомель — Чернигов рабочие поезда не ходили, ходил лишь один пассажирский, поздно вечером. Часто приезжала одна. И бежала семь километров лесом — вся дорога через лес, в полночь, босиком даже в осенние заморозки — берегла свои единственные туфли. Сбивала ноги о корни.
«Не боялась?»
«Ты поверил бы, скажи я, что не боялась? Конечно, боялась. Каждый пень казался бог знает чем — волком, лешим. Сейчас ни за что не пошла бы...»
«Если б голод погнал — пошла бы».
Соглашается: «Это правда. Если б увидела, что дети голодные,— куда бы я ни пошла! Хоть в пекло».
Так они жили — три сестры, если не считать малой Клавы, которая оставалась дома. В иных условиях учился Николай — в ФЗУ кормили и одевали.
Галя жила небедно, была у нее всего одна дочь, но сестрам почти не помогала. В начале войны она закопала свой внушительный для селянки! скарб (швейная машина была, а это уже — ого!), зерно, но так неумело, что опытные по этой части немцы в первые же дни оккупации нашли ее «тайник» и всё хапнули — ничье; в хатах они тогда еще не грабили.
Рассказывает Маша;
«Пришла Галя к нам в слезах, в отчаянии. А нам почему-то совсем не хотелось ей сочувствовать. Кажется, я даже уколола: так тебе и надо, не жадничай. Нехорошо это, правда? Сейчас мне стыдно».
Удивительно, что в последние годы, в старости, особенно после смерти мужа, Галя стала такой же щедрой, как и сестры ее. Дочь ее, Рая, вышла замуж, в Киеве живет, детей растит. Бабка все отсылает внукам. Дом ее стоит при шоссе Ленинград — Киев. Выкопает мешок ранней бульбы, выносит на дорогу, останавливает грузовик, дает шоферу бутылку самогона (а он у нее отменный) и просит отвезти детям бульбу. И очень уж радуется, что «бабу Галю ни разу не обманули» — всё аккуратно доставляли. Даже сало. Вот времечко пришло!
Когда была еще и сила, кормила свиней, колола кабанчика, писала нам: «Приезжайте за салом, у вас же своя машина». Но
