Ополченец - Андрей Михайлович Авраменков
Мы прошлись по центру маленького поселка. Вот церковь, закрытая школа, вокруг которой территория поросла травой, дальше – буйные кусты, за ними скрывается подорванный мостик. Именно по нему, по этой дорожке три года назад мы шли на пикник. Всего три года назад жизнь была другой…
– Два дня тихо, – продолжает рассказывать старушка. – До этого дней девять подряд так лупили. Громко, такое ощущение, что у меня во дворе пушка стоит. Раньше как было: пару дней постреляют, а потом тишина тоже несколько дней, а сейчас как с цепи сорвались, стреляют каждую ночь. Ходить у нас здесь никуда нельзя. Везде заминировано. Мы уже точно до самой смерти туда дорогу забыли, – махнула рукой в сторону леска. – В том году было три случая, когда люди в посадке подорвались. Зимой вот ополченцы даже, а до этого один грибник пошел. Хорошо, что у него мобильная связь брала, и он дозвонился родственникам. Сюда сразу приехали скорая помощь, саперы. Вытянули его оттуда. Бывает, раздаются взрывы в лесу, и непонятно – то ли зверь какой подорвался, то ли человек. Мы туда не ходим. Откуда мы знаем, может, там все трупами завалено. Мы ведь зона боевых действий, прифронтовая территория.
Трупами завалено… Прифронтовая территория… Трупы… Фронт. Блокпосты, оружие, злобные рожи, патроны. Обстрелы, опасность.
Это жизнь во всем ее многообразии и несправедливости. Я очень хотел помочь жителям поселка. Но что я мог сделать? Что?
* * *
Дорога была не очень легкой. Мне всю ночь не спалось, мучила бессонница. Лена мирно дремала у меня на плече. На российскую границу прибыли в начале шестого утра. Прошли ее относительно быстро, после чего снова погрузились в автобус. Ополченцы республики пропустили автобус без досмотра, и мы продолжили путь домой. По времени до него оставалось совсем недолго.
Внутри росло смутное ощущение тревоги, но никаких определенных мыслей по этому поводу не было. Автобус проезжал через большой населенный пункт. На это больно было смотреть: везде подкрадывались тени разрушений. Взрытая земля, сломанные кустарники и могучие деревья, все киоски и магазины закрыты, заколочены. Весь металл основательно покрыт ржавчиной. Часто встречались выбитые стекла, иногда затянутые пленкой, и проемы, заделанные листами ДСП или фанерой.
В Луганск добрались быстро. Некоторые здания сильно пострадали и опустели. Супермаркет в районе автовокзала не работает, его двери заколочены. В большом двухэтажном магазине выбиты стекла, разбиты стены, висят ошметки проводов. На стенах многих зданий – вмятины, царапины, содрана обшивка, обнажился каркас, видны следы боевых действий. Некоторые заправки разбиты и опустели.
Из-за усталости и бессонницы мне показалось, что я попал в безвременье. Города моей юности больше не было, он остался в моей памяти. Сейчас Луганск сильно изменился, появилось много того, что мы не могли себе представить в страшном сне. Но город продолжает жить, и меня это радует.
* * *
Несносная жара начинала спадать. Над городом все чаще появлялись тучки, которые спасали меня от солнечных стрел. Август всегда приносил прохладу, особенно вечерами, когда, выходя на прогулку, можно было без сомнений надевать что-то с длинными рукавами. Однажды в конце августа я ходил в свитере из-за резкого похолодания.
Безумный зной улетучился, и впереди замаячила осень. Все говорило о том, что надо готовиться к учебе. Однако я уже давно окончил и школу, и университет, а тем более детский сад. Оттого было на душе немного грустно. Приближающаяся осень говорила, что пора идти на учебу, а я как бы отвечал: «Нет, спасибо. Я отучился, мне больше и не надо. Жизнь преподает уроки намного важнее университетских». Я стоял на балконе, рассматривая деревья в рухнувших на нас с ними внезапных сумерках. Вспоминались добрые детские песни, доброе время беззаботных скитаний по дворам, потянуло костром…
Далеко за домами раздавался грохот. Он был похож на салют, можно было предположить, что люди празднуют свадьбу или день рождения. Но все жители, слышавшие этот грохот, понимали, что он значит: идут бои в Станице Луганской. Обстрелы с завидной регулярностью повторяются каждый вечер. Иногда слышно очень хорошо, но по городу не стреляют. Это раньше мины ложились на улицы и врезались в дома на моем квартале. Некоторые следы еще остались, но многое уже отремонтировали.
А сейчас этот шум вдалеке не особо мешает горожанам. До меня доносятся пьяные крики праздношатающейся молодежи. Парни орут одну песню, не смог ее узнать, а девчонки веселыми голосами пытаются петь что-то свое. Фоном звучат артиллерийские удары. На темных тучах не видно ни одного изгиба. Глухая автоматная стрельба, совсем короткая. Снова мина разорвалась с коротким, неприятным звуком, отдаваясь эхом. В мирных городах так звучит салют, не отличить. А мы боимся салютов, даже когда видим, что это именно безобидный салют.
Нестройные песни пьяной компании продолжаются. Не могу понять, где они сидят: мне не видно из-за старых, разросшихся деревьев. Там стреляют, тут продолжается мирная, насколько это возможно, жизнь. Ну, а что? Каждую секунду думать о войне, о смерти? Хватит, надоело! И мы будем пить, будем ходить этими недобрыми и беспокойными вечерами с друзьями и любимыми, будем строить дальше свои поломанные судьбы, пока их еще окончательно не перемололи жернова войны.
Перестрелка вдалеке продолжается, иногда затихая. Я смотрю на темную улицу. Я видел этот пейзаж тысячи раз, когда еще жил с родителями. Он въелся в память: прямо перед окнами высокие деревья достигают пятого этажа, за ними стройной лентой распростерлась пешеходная дорожка, потом – газон, охраняемый длинными рядами каштанов, и проезжая часть. Всего лишь набор сухих перечислений, чистая математика. Но это мой дом, самый первый, которому принадлежит мое сердце.
Каштаны. В России мне их очень не хватало. Эта каштановая аллея возле моего дома, я не мог ее нигде найти. В детстве мы бросали каштаны друг в друга. Один проходивший милиционер сказал нам:
– А ну-ка, не кидайтесь камнями!
– Это не камни, – и каштаны полетели в него.
Когда я родился, бабушка в деревне посадила два каштана. Наверное, поэтому мне так близки эти деревья. К сегодняшнему дню один засох, а второй еще держится, и я еще держусь.
Одиннадцать вечера, отключили фонари на улице, в городе
