Осколок "Зеркала" - Артём Март
Форма на нем сидела мешковато, но оружие было вычищено до блеска. Он говорил мало, по делу, и в интриги не лез. Мне это нравилось. Для него я был не дезертир и не подследственный, а просто прапорщик, который участвовал в обороне кишлака.
— Значит так, — начал Кравченко, когда все собрались. — Утром с точки передали, что сегодня транспорта не будет.
Искандаров и Савельев мрачно переглянулись.
— Ну что ж. Этого следовало ожидать, — сказал Искандаров.
— Угу, — Кравченко кивнул, — погода подкачала. Видимость — метров пятьдесят, не больше. Вертолет поднять можно, спору нет. Но лететь через перевал в таком тумане — самоубийство. Скалы, ветер, облака до самой земли. Они не отправят нам борт, и я, если честно, их понимаю.
Кравченко потер уже усталые глаза.
— Это еще хорошо, что мы сигнал умудрились поймать. Связь здесь тоже не к черту. Мои все утро лазали по горам, чтобы нащупать волну. Так что, с уверенностью можно сказать, что постоянной связи тоже не будет.
— Сколько нам здесь торчать? — мрачно спросил Савельев. Голос у него был хриплый от недосыпа.
Кравченко пожал плечами:
— По прогнозу — непонятно. В горах всё меняется быстро. Может, к вечеру развеется. Может, завтра. Может, послезавтра.
— Послезавтра меня не устраивает, — отрезал Савельев. — У меня пленный и бумаги. Каждый лишний час — риск.
— У меня тоже пленный, — заметил Искандаров. — Но я предпочту довезти его живым и позже, чем разбиться в тумане.
Раздраженный Савельев засопел, но возражать не стал. Кравченко перевел взгляд на меня:
— Прапорщик, как ваши люди? Я слыхал, у вас раненные?
— Держатся, — кивнул я. — Горячая пища спасает.
— Хорошо, — Савельев обернулся к Кравченко, — а как посты? Не заметили никакой активности вокруг кишлака?
— Разведка ничего не заметила, — ответил командир десантного взвода.
— Но это не значит, что врагов тут нет, — добавил я. — Я бы усилил посты на восточной окраине. Там мертвая зона, склон. Местность за пустырем плохо просматривается из кишлака.
— Сделаем, — кивнул Кравченко. — Я распоряжусь.
Искандаров вдруг оживился:
— Кстати, о духах. Наши трофеи — оружие, боеприпасы, документы из пикапа Грейвза. Нужно все это подготовить к эвакуации. И еще тела. Наши, советские — обязательно забрать с собой. Афганцев, наверное, здесь похоронят.
— Большинство захоронили еще вчера, — сказал я. — Джавед и Фарук с муллой уже готовят остальных.
Искандаров посмотрел на меня и понимающе кивнул. Савельев промолчал. Он смотрел куда-то в сторону, и я не мог понять, о чем он думает. То ли о Каримове, то ли о вчерашнем визите Саши, то ли о чем-то еще.
Кравченко подвел итог:
— Значит, у меня план такой, товарищи офицеры: остаемся здесь до прояснения погоды. Усиливаем посты, готовим трофеи к эвакуации, хороним погибших. Контакты с местными, по мере возможности, сократить до минимума. Я вижу, что они до сих пор на взводе после всего, что тут случилось. Надо организовать все так, чтобы никто ни в чьи дела не лез — ни мы в их, ни, тем более, они в наши.
— Согласен, — сказал Искандаров.
— Согласен, — выдавил Савельев, — выполняйте, товарищ старший лейтенант.
Я просто промолчал.
Кравченко же кивнул Савельеву.
Командир десантников ушел первым — ему нужно было раздать распоряжения. Искандаров, помедлив, двинулся следом, бросив на меня короткий взгляд. Я понял: он хотел что-то сказать, но решил это отложить. Может быть, потому что рядом был Савельев.
Я уже собирался уходить, когда особист вдруг проговорил:
— Товарищ прапорщик, задержись. Есть разговор.
Особист стоял передо мной, заложив руки за спину, и не сводил с меня взгляда. Лицо его было всё таким же сухим и строгим, но что-то в нём изменилось. Пропала холодная, оценивающая отстранённость, что была на нем вчера. Майор выглядел усталым. Таким же усталым, как все мы.
— Ваш брат поступил неосмотрительно, — сказал он, — когда пришёл ко мне вчера ночью.
— Я знаю, товарищ майор, — ответил я суховато.
— Полагаю, вы уже добились от него признания о том, зачем именно он приходил.
Я промолчал, заглядывая особисту в глаза.
— И знаете, что я отказал ему, — продолжил он, — резко, даже грубо.
Особист помолчал. Достал из нагрудного кармана пачку сигарет, постукал ею о ладонь, чтобы выудить оттуда сигарету.
— Если он действительно сделал то, о чем говорил, то это военное преступление.
Я продолжал молчать.
— Однако парень точно был не в себе, — Савельев закурил. — И мог взять эти глупости с потолка. Ведь так?
— Чего вы хотите от меня, товарищ майор? Говорите прямо, — я нахмурился.
Савельев затянулся. Выпустил носом густой дым. И вдруг улыбнулся.
— Не волнуйтесь, товарищ прапорщик.
— Я спокоен.
Он хмыкнул.
— Вижу, — Савельев повременил, затянулся вновь. — Я знаю, что вы считаете меня предельно принципиальным офицером. И думаете, что я немедленно побегу хвататься за это дело, основываясь на одних только словах вашего брата. Ведь так?
— Я пока ничего не думаю, товарищ майор, — мотнул я головой.
— Хорошо, — он едва заметно улыбнулся. — Я ценю в людях привычку не делать поспешных выводов.
— Я бы хотел перейти ближе к делу, — суховато напомнил я.
Савельев, не снимая улыбки с лица, бросил недокуренную сигарету под сапоги. Растоптал ее.
— Я лишь хотел сказать, — продолжил он, — что редко встречал такую преданность. Обычно люди думают только о себе. О своей шкуре, о своей выгоде. А вы с братом — нет. Вы готовы жертвовать собой друг за друга. Это вызывает уважение.
Он говорил спокойно, без обычной сухости, и его слова даже казались искренними. Я слушал и пытался понять, куда он клонит. Савельев никогда не был так откровенен. Ни вчера, ни раньше. Что изменилось? Что он хочет получить взамен?
— Я три года шёл за Каримовым, — продолжил он. — Три года искал зацепки, писал рапорты, убеждал начальство, что его дело нужно пересмотреть. А вы взяли Каримова за две недели. И не только его —
