Чудовища на Полынной улице - Софа Вернер
– Зачем вы вообще меня родили, а?! – вопила мать. – Знали же, какой уродкой я могу оказаться!
Дед повторял, что называть дар проклятием негоже, что мать сама свою жизнь превратила в кошмар и все ветры мира тут ни при чем. А потом рявкнул:
– Вы, дети-полуночники, такие, приносите беду всем, кто оказывается рядом!
Сердце в груди остановилось. По-настоящему остановилось – замерло, больно и испуганно, и никак не хотело заводиться снова. В электрическом свете настольной лампы кружились пылинки, на изголовье кровати мерцали блестками потускневшие наклейки с героинями «Сейлор Мун», со шкафа косился единственным глазом-пуговицей плюшевый медведь.
Все вокруг было обычным. Таким, как надо. А вот Арина – нет. Больше нет.
Она – ребенок-полуночник. Совсем как мать. Выходит, и Арина приносит беду? И деду, и бабушке, и всем-всем-всем, даже тем, кого не знает? Сердце снова забилось.
Стук-стук-стук – беду-беду-беду – приносите беду, приносите беду, приносите беду – стук-стук-стук – сердце билось, билось, билось – все громче, все яростнее, все быстрее – стук-стук-стук, а потом
тело
разлетелось
на части
на осколки
на сверкающие
пылинки
и снова
собралось.
Но не телом, нет, не телом, а чем-то бесплотным, могучим, вопящим, гудящим, стонущим, ревущим, чем-то, что распахнуло дверь на кухню, заметалось из угла в угол, из угла в угол. Раздался
звон
звон
звон
звон, блеск, пыль. Звон разбитого стекла, блеск разбитого стекла, пыль от разбитого стекла, сверкнувшая льдисто и снежно на деревянном полу, на котором сидела Арина. Прежняя Арина, не имеющая ничего общего с этим яростным чем-то.
– Уродка! – Затылок обожгло болью.
Дед метнулся, встал между матерью и Ариной:
– Еще раз тронешь, лишу прав. – А потом проговорил ласково: – Пойдем, Тучка, у нас поживешь пока.
Мать ничего не сказала. Только отвернулась и заплакала.
Вечером, ворочаясь на пружинистом диване, пропахшем кошками, Арина спросила у деда:
– Я как мама, да? Приношу всем беды?
– Больно слух у тебя острый, Тучка, – вздохнул дед. – Мамка твоя сама свою судьбу выбрала. Коли живешь с ненавистью в сердце, покоя тебе не будет.
Арина хотела спросить, обречены ли на эту ненависть все дети-полуночники, но не стала. Боялась услышать ответ. Зря она тогда струсила. Может, если бы они с дедом поговорили, в жизни Арины не случился бы День-Который-Нельзя-Вспоминать.
И смерть заодно.
Найти Володю оказалось просто. Он сидел на камне неподалеку и наигрывал что-то на гитаре. Что-то старое, еще советское, кажется Высоцкого. Арину Володя не замечал.
Она постояла рядом, не зная, как начать разговор. Море сверкало тускло серебром рыбьей чешуи, тревожно пахло йодом и солью, нежно дышало зоревым ветром в лицо. Тело налилось тяжестью, глаза болели.
Кто бы мог подумать, что в посмертии тоже можно мучаться от недосыпа.
– Помогимневыбратьсясострова! – наконец выпалила Арина скороговоркой.
Гитара замолчала. Володя заморгал:
– Что?
– Помоги. Мне. Выбраться. С. Острова, – медленно повторила Арина.
– И тебе доброе утро.
– Пожалуйста.
– Я же сказал…
– Что я умерла? Будешь мне при каждой встрече об этом напоминать?
Володя пропустил колкость мимо ушей:
– Я тоже умер, если тебе от этого полегчает.
Арина закатила глаза:
– Прости, Мальчик-Который-Не-Выжил, но…
– Какой-какой мальчик? – Володя нахмурился.
– …мне надо выбраться отсюда, ясно?
Володя аккуратно отложил гитару и протер очки.
– Все, кого море забрало, оказываются тут, – сказал он. – Но никому еще не удавалось выбраться. Ни вплавь, ни на лодке – никак.
– И кто эти «все»? Они с нами в одной комнате? – Арина всегда шутила, когда хотелось удавиться.
– Какой комнате? – Володя, похоже, не только любил музыкальное старье, но еще и не знал ни одного мема.
Они помолчали.
– Так о каких «всех» ты говорил? – спросила Арина.
– Нас тут человек двадцать, – оживился Володя. – Я обычно встречаю новичков, объясняю им все по-товарищески, ну и…
– Обычно? Сколько ты тут уже?
– С июня.
– Прошлого года? – Арина нахмурилась. В прошлом году пара лодок перевернулась, но, кажется, никто не погиб.
Володя улыбнулся:
– С июня тысяча девятьсот семьдесят четвертого.
Арина замерла:
– Какого года, мать твою?!
Захотелось пошутить про плохой фанфик по «Сумеркам» и удивиться, как давно Володе семнадцать – а вернее, немного за двадцать, судя по внешности, – но он не понял бы отсылки.
– Быть мертвым не так уж плохо. Ну, то есть… – Володя замялся. – Лучше, чем могло бы показаться. Мы устраиваем вечера бардовской песни, играем в шахматы, по грибы ходим… – Оно и видно. Без грибов тут явно не обошлось. – …и по ягоды, – невозмутимо продолжил Володя. – И в целом существуем как живые. Даже спим и едим. Если хочешь, можешь представить, что ты просто в турпоходе. Я так и делаю, когда совсем невмоготу.
Арина не знала, чего ей хотелось – смеяться, плакать или выть. Пожалуй, на самом деле больше всего – разозлиться. Но когда Арина выходит из себя, ничем хорошим это не заканчивается.
А злость уже разрасталась в груди, сердце громко застучало в ушах, и, кажется, Арина на мгновение почувствовала ее. Бурю, дремлющую внутри.
– Не хочешь помогать, черт с тобой, – сказала Арина. – Сама справлюсь.
– Эй, не уходи, не надо! Надо смириться, понимаешь? – крикнул Володя вслед. Он говорил – а вернее, орал – что-то еще, но Арина заткнула уши и пустилась бегом в сосновый сумрак подлеска.
Надо спрятаться, надо побыть одной, надо успокоиться, успокоиться, успокоиться, мать вашу!
Арина села на землю, зажмурилась и представила лицо сестры. Улыбающееся, светлое, родное. Дышать стало легче, сердце затихло. Арина медленно досчитала до десяти.
Она выберется с этого острова. Так или иначе – выберется. Арина обещала сестре, что никогда ее не бросит. А слово – даже после смерти – надо держать.
II
Когда Арине становилось плохо, почему-то все время вспоминалось одно и то же. Нет, не День-Который-Нельзя-Вспоминать, а то, что случилось за год до него. Мать стала вести себя мягче – как-то вдруг, будто без причины. Даже извинялась после загулов:
– Прости, мамка у вас дура, больше такого не повторится, я обещаю.
Арина с Софой верили. Каждый раз. Можно было бы сказать, что зря, но нет, чудо все-таки произошло: мать внезапно перестала пить. Начала все чаще появляться дома. Спрашивать, как дела. И даже петь. Словом, из матери, чужой и чуждой, превратилась в маму.
Потом стало ясно, что все это случилось благодаря дяде Сереже. Отчимом Арина с Софой никогда его не называли, почти сразу стали говорить
