Слово чести - Алекс Хай
Я не мог её за это винить. Так уж был устроен её мир: в нём всё имело цену и место, и человек в том числе, пока не покажет иное. Анастасия Владимировна просто честно делала свою работу — старалась обеспечить своей единственной дочери самое лучшее будущее.
Беда была лишь в том, что в этой её бухгалтерии я до сих пор проходил под сомнительной графой — где-то между «перспективно» и «рискованно». Что ж, это тоже можно изменить.
Забавная вещь — человеческая память. И ещё более забавная — человеческое мнение.
Я стоял в этой душной оранжерее и с холодным удовольствием наблюдал за метаморфозой в режиме реального времени.
Меньше года назад, когда я впервые имел дело с Самойловыми, графиня Анастасия Владимировна смотрела на меня с презрением, как на источник проблем. И ни имперский конкурс, ни орден отца, ни даже дворянство и приглашение от императора Поднебесной ни на йоту не заставили её переменить мнение. Она видела перед собой только ремесленника. Талантливого, богатого — но ремесленника.
А потом граф Ушаков согласился женить сына на моей сестре — и всё, лёд тронулся.
Не мои талант и руки её убедили. Ей было плевать даже на то, что я стал самым молодым Грандмастером в истории Гильдии…
Но один-единственный граф, давший согласие на союз сына с моей сестрой, заставил Самойлову передумать. Потому что граф официально признал нас достойными союза. А раз это сделал Ушаков, то и остальные теперь должны были смотреть на нас иначе.
Я не обольщался. Ровней меня тут пока не считали — это было видно по тому, как графиня держала дистанцию, как взвешивала каждое моё слово.
Но кое-что изменилось. Раньше сама мысль обо мне как о возможной партии для их дочери была дикой. А теперь её, кажется, начали допускать. Пока с оговорками, пока вполголоса, пока «при определённых условиях». Но допускали.
Для Самойловых это был громадный шаг. Для меня — тоже.
— Что ж, Александр Васильевич. — Граф будто услышал мои мысли и решил подвести черту. — Вечер прекрасный, и держать вас дольше было бы невежливо. Скажу прямо, как привык. Вы человек серьёзный, и Дом ваш идёт в гору. Это видно. — Он чуть помолчал. — Когда вы вернётесь из Поднебесной, милости просим к нам в гости.
Я мысленно усмехнулся.
— Почту за честь, ваше сиятельство, — ответил я и поклонился. — Если вернусь с тем, с чем рассчитываю вернуться, — визит, надеюсь, выйдет приятным для всех.
Михаил Игнатьевич едва заметно кивнул.
Я давно заметил: в этой паре многое, если не всё решал не граф. Граф был прагматиком — он видел растущее дело, крепнущее имя, родство с Ушаковыми и складывал всё это в уме, как складывают столбик цифр. С ним мы, в сущности, наверняка могли бы договориться.
Но последнее слово было за Анастасией Владимировной — гораздо менее гибкой и более предвзятой. Самый крепкий орешек в этой семье носил женское платье. Сегодня я уяснил это окончательно.
Я откланялся и вышел из оранжереи в прохладу анфилады, чувствуя, как взмокшая под фраком рубаха липнет к спине.
В зале меня поймал отец. Я подошёл к нему, на ходу взяв с подноса лакея стакан воды — несмотря на открытые окна и прохладный вечер, в зале тоже было невыносимо душно.
— Ну как Самойловы? — тихо спросил Василий.
— Зовут в гости, но после Китая.
Отец медленно кивнул. Он понял всё без объяснений.
— Значит, ещё одна причина не опозориться в Поднебесной, — вздохнул он.
Я мрачно усмехнулся.
— Как будто их и без того было мало.
Мимо проплыла Лена — раскрасневшаяся, счастливая, уже в ушаковском жемчуге, который так ей шёл, словно она в нём родилась. Сестра поймала мой взгляд и остановилась возле нас.
— Ты чего такой загадочный? — шепнула она. — Опять что-то задумал?
— Любуюсь, — отозвался я. — Тебе идёт быть невестой.
— Ой, всё, — фыркнула Лена. — Иди веселись, заговорщик.
И уплыла обратно к жениху. А я, оглянувшись по сторонам и увидев несколько заинтересованных дамских взглядов, снова решил исчезнуть. На самом же деле мне хотелось поймать Аллу, пока её родители не вернулись в зал.
* * *
Аллу я нашёл не сразу. Точнее, это она меня нашла — я как раз отступил в боковую галерею, к высоким окнам, чтобы перевести дух от духоты и музыки, когда услышал за спиной знакомый голос.
— Прячетесь, Александр Васильевич?
Я обернулся. Алла стояла в полушаге, в свете старого витража, и сквозь цветные стёкла на её лицо ложились синие и золотые блики.
— Перевожу дыхание, — отозвался я. — Как выяснилось, ваши родители любят экзотические растения.
— О. — Она чуть улыбнулась. — Значит, они снова пытались вас обработать. Сочувствую.
— Пережил. Даже, кажется, с прибылью.
Мы стояли у окна, и между нами было ровно то приличное расстояние, какое полагается между молодым человеком и девицей на людях. Но галерея была пуста, музыка из зала доносилась глухо, и на минуту можно было сделать вид, что нас тут только двое.
— Маман весь вечер не сводила с вас глаз, — сказала Алла негромко. — А это, знаете ли, признак высочайшего расположения. Раньше она вас попросту не замечала.
— Я заметил перемену, — суховато ответил я. — Трудно не заметить. Меня сегодня удостоили целой беседы под фикусом.
Алла усмехнулась.
— И что фикус? Как он это пережил?
— Уцелел, к счастью. А ваш батюшка предложил вернуться к общению. — Я выдержал паузу. — После моего возвращения из Китая.
Алла опустила взгляд. Улыбка с её лица не ушла, но поблёкла.
— После Китая, — повторила она. — Значит, пока что всё останется как есть…
Она сказала это спокойно, но я уловил в её голосе усталость.
Её ведь тоже держали в неопределённости — взвешивали, прикидывали, примеряли то одну партию, то другую. Был ведь и Майдель, которого её матушка одно время прочила в зятья с упорством, достойным лучшего применения. Теперь о молодом бароне в их доме, кажется, предпочитали не вспоминать.
— Знаешь, что обиднее всего? — вдруг шепнула Алла. — Что моё мнение в этих расчётах никто не учитывает. Сперва имя, потом состояние, потом связи. А чего хочу я — это так, примечание мелким шрифтом, внизу страницы.
— В дворянских кругах это, увы, обычное дело, — отозвался я.
— А я не хочу так. — Она вскинула подбородок и на миг стала
