Дракон отдал мое место другой - Виолетта Вейл
— Повернитесь, дитя. Да, вот так. Хорошая линия спины… хотя талию утягивали слишком спешно.
— Потому что лиф не хочет на ней сходиться естественно, — сказала я.
На этот раз уже несколько женщин открыто повернулись ко мне.
Эстера побледнела, но ответила почти сразу:
— Вы, похоже, знаете платье слишком хорошо для женщины, которой его так и не доверили.
Вот это был удар. Красивый. Почти достойный.
Я подошла на несколько шагов ближе.
— А вы, похоже, знаете слишком мало для женщины, которая думает, что надеть чужую тяжесть — то же самое, что заслужить ее.
По галерее прошел тот самый тонкий холодок, который всегда рождается между женщинами раньше скандала. Не крик. Не шум. Предвкушение момента, когда кто-то первый дрогнет и даст остальным право наслаждаться зрелищем открыто.
Я не собиралась дрожать.
Но и ей сегодня не собиралась позволять чувствовать себя победительницей.
— Дайте мне посмотреть ближе, — сказала я.
— Нет, — резко ответила Иара.
Я подняла бровь.
— Чего именно вы боитесь? Что я испорчу ткань одним взглядом?
— Я боюсь твоей привычки превращать все в публичное унижение.
Я чуть улыбнулась.
— Какая ирония слышать это после последних дней.
Пока мы обменивались словами, я краем глаза следила за самим платьем. За тем, как ткань ложится по плечам, как ведут себя боковые швы, как тяжесть юбки давит на корсаж. И заметила то, что сначала казалось мелочью: у линии под левой грудью шелк слишком слабо натянут. Едва-едва. Но если знать эту посадку, увидеть можно было сразу. Не тот угол осанки. Не то дыхание. Не та грудная клетка. Платье помнило другое тело.
— Вам трудно дышать, — сказала я.
Эстера вздрогнула.
— Не больше, чем вам трудно смириться.
— Ответ красивый. Но неправдивый. Вам тяжело поднять плечи и невозможно сделать глубокий вдох. Лиф режет под ребром. А через час начнет жечь спину.
Я видела, как Морайя быстро посмотрела на Эстеру. Значит, уже заметила. Хорошо.
— Довольно, — бросила Иара. — Леди Эстера выдержит.
— Выдержит? — переспросила я. — Это теперь новый критерий хозяйки рода? Не быть признанной. Не быть выбранной. Просто выдержать красивую пытку на глазах у старших женщин?
Эстера неожиданно шагнула ко мне сама.
Мы оказались почти вплотную.
— Хотите знать правду? — спросила она очень тихо, так, что услышала только я. — Иногда я думаю, что вы ненавидите не меня. А то, что я сумела не умереть там, где вас просто отодвинули.
Я посмотрела ей прямо в глаза.
— Ошибаетесь. Я ненавижу не вас. Я ненавижу тот труд, с которым вас лепят из моей жизни.
Ее зрачки дрогнули.
И в этот момент ткань у ее левого бока негромко, но очень ясно треснула.
Никто сначала не понял.
Звук был не громкий. Не театральный. Просто короткий треск натянутого шелка, когда вещь, молчавшая до последнего, наконец говорит правду о том, что ей больно.
Потом одна из служанок ахнула.
Эстера резко обернулась к зеркалу.
У левого шва, чуть ниже груди, бело-золотая ткань пошла тонкой, но явной дорожкой разрыва. Пока еще маленькой. Но уже такой, которую не скроешь движением руки.
В галерее стало тихо так внезапно, словно кто-то вылил на всех холодную воду.
Морайя первая пришла в себя.
— Булавки, быстро! — рявкнула она служанкам.
— Не трогайте, — сказала я.
Все повернулись ко мне.
— Не трогайте, — повторила я уже спокойнее. — Иначе пойдет дальше.
— Ты с ума сошла? — прошипела Иара.
— Нет. Просто знаю это платье лучше тех, кто решил сделать из него знамя своей подмены.
Эстера стояла у зеркала и дышала теперь мелко-мелко. Не от скромности. От боли и паники. Ее рука дернулась к шву, но она тут же отняла пальцы, будто боялась, что от одного прикосновения разрыв поползет ниже.
— Это ничего не значит, — сказала одна из старших дам слишком быстро.
— Разумеется, — отозвалась я. — Просто платье хозяйки рода решило выбрать собственный момент для каприза.
— Замолчи, — бросила Иара.
— А зачем? Чтобы все здесь дружно притворились, будто не видят самого очевидного за три дня?
Служанки уже суетились вокруг Эстеры с иглами, лентами, тонкими золотыми булавками. Одна попыталась подвести край ткани ближе, но шелк под ее пальцами снова натянулся и тихо хрустнул.
Эстера зажмурилась.
— Все вон, — сказала она внезапно.
Никто не двинулся.
— Я сказала: все вон!
Вот теперь это был уже не голос новой хозяйки. Это был голос женщины, у которой что-то не просто идет не по плану — у которой под руками рассыпается навязанный образ.
И именно поэтому почти никто не сдвинулся. Потому что запах чужого срыва в больших домах любят больше любого благовония.
— Оставьте нас, — сказала Иара тверже.
Вот после этого дамы начали отходить, но не быстро. Каждая надеялась унести с собой еще кусок сцены. Еще подробность. Еще пол-оборота лица, по которому потом можно будет судить, кто сегодня проиграл сильнее.
Я тоже повернулась к выходу.
— Ты останешься, — сказал холодный голос за спиной.
Кайран.
Я не слышала, когда он вошел. Просто вдруг ощутила, что воздух в галерее стал жестче. Он стоял у двери, смотрел не на меня — на Эстеру, на платье, на суету вокруг ее талии. Несколько секунд — на разрыв. Потом перевел взгляд на Иара.
— Почему на ней это платье?
Вопрос прозвучал слишком просто. И именно от этого был опаснее.
Иара ответила не сразу.
— Потому что дому нужно видеть свою будущую хозяйку не в шепоте, а в форме.
— Форма трещит.
— Это ткань, Кайран.
— Нет, — сказал он. — Это уже не только ткань.
Я смотрела на него и понимала: он увидел слишком много, чтобы теперь списать все на женскую нервность и каприз старого шелка. Разрыв был слишком красивым и слишком своевременным. Как знак. Как насмешка самой вещи.
Эстера подняла голову.
— Не смотри так, будто я виновата даже в этом.
Он подошел ближе.
— Тебе больно?
Вот оно. Мягкость. Для нее.
Но в следующую секунду он увидел, как служанка осторожно отводит ткань от бока, и там, под лифом, багровеет вдавленный след. Платье почти резало кожу.
Его лицо изменилось.
— Снимите с нее это немедленно.
— Нет, —
