Цена перемен - Юлия Арниева
— Эти бумаги будут подвергнуты надлежащей проверке, миссис… — произнес он, глядя на мальчика, который уже снова устраивался на диване возле матери. — И если подлинность их подтвердится… мальчик займет в этом доме то место, какое принадлежит ему по праву рождения.
— Я… я не смею просить, милорд.
Я видела, что силы окончательно оставляют ее, а ребенок едва держится от усталости, и проговорила, прерывая затянувшийся допрос:
— Миссис Хавершем, покои в южном крыле просторны, но их только начали протапливать, и потребуется время, чтобы выгнать оттуда сырость. Я прошу вас и вашего сына спуститься с нами к обеду.
Берит растерянно взглянула на меня, а затем на сонного Эдмунда:
— Благодарю вас, миледи, но… Эдмунд еще слишком мал для общего стола. Я бы не хотела нарушать приличия вашего дома.
— В Хавершем-холле приличия не пострадают от проявления простого гостеприимства, — мягко, но не допускающим возражений тоном отозвалась я. — И сегодня они требуют лишь одного: чтобы утомленный дорогой ребенок был сыт и согрет. Отложим строгости до завтрашнего дня.
Я распорядилась подать обед в малую столовую раньше обыкновенного и накрыть стол на пятерых. Когда четверть часа спустя мы перешли в столовую, Фентон уже разливал суп. Мистер Радд, спустившийся из своей чертежной с пальцами, потемневшими от графита, замер на пороге при виде незнакомцев, но граф коротким кивком указал ему на его привычное место, и инженер, сдержанно поклонившись, сел за стол.
Обед вышел тягостный. Граф молчал, почти не притрагиваясь к перепелкам, и все смотрел на внука — украдкой, исподлобья, словно боялся неосторожным движением разрушить это наваждение. Берит сидела безупречно прямо, но ела мало и через силу. К перемене блюд она и вовсе перестала есть, лишь бесцельно ломала тонкими пальцами хлеб. На бледных скулах ее проступил нездоровый, лихорадочный румянец, дыхание было частым и поверхностным, словно глубокий вдох причинял ей физическое страдание.
Бремя беседы пришлось взять на себя нам с Раддом. Инженер, чуткий к механизмам и совершенно глухой к тонкостям светских драм, инстинктивно почувствовал неловкость общего молчания и со свойственной ему прямотой поспешил заполнить пустоту разговором о делах.
— А мы решили, миледи, на вытяжной трубе ставить тот самый лепесток, — объявил он, принимаясь за говядину. — Я еще раз все пересчитал перед обедом. Выйдет надежно.
— Прекрасно, мистер Радд, — отозвалась я с живостью большей, чем заслуживал разговор о водопроводе. — А остаток грунта под линии уже прогрелся?
— Еще дня два, и можно пускать людей с лопатами. — Он повернулся к графу с простотой, которую Артур прощал ему одному в этом графстве. — Ваше сиятельство, я тут придумал еще одну штуку для слива. Если тот же лепесток закрепить иначе…
Он принялся объяснять, чертя в воздухе пальцем траекторию течения воды, и граф, к моему облегчению, ухватился за эту нить. Он стал переспрашивать, заворчал, принялся спорить, и за привычной перебранкой о чугуне и давлении тягостное оцепенение рассеялось.
Мальчик меж тем совсем ослабел от усталости. Разморенный теплом столовой и сытостью после многих дней пути, он склонял голову все ниже; ложка выскользнула из его пальцев и со звоном упала на фарфор. Эдмунд встрепенулся, обвел нас туманным со сна взором и вдруг, не разобрав спросонья, к кому идти, сполз со стула и, доверчиво прижавшись лбом к моему локтю, замер.
Берит порывисто приподнялась, побледнев еще сильнее:
— Эдмунд, вернись, ты мешаешь ее сиятельству…
— Оставьте его, миссис Хавершем, — мягко проговорила я и, отложив приборы, придержала засыпающего ребенка за плечо, не давая ему упасть. Спустя минуту мальчик окончательно обмяк под моей рукой, уткнувшись носом в сукно моего рукава. Мне пришлось сделать знак лакею, чтобы тот принял спящего ребенка и унес его наверх, в приготовленные покои.
Берит поднялась вслед за слугой. Она едва держалась на ногах, ее покачивало от усталости, но она нашла в себе силы отвесить нам с графом исполненный достоинства поклон.
— Простите нам это беспокойство, милорд, миледи, — едва слышно произнесла она. — И благодарю вас за вашу милость. С вашего позволения, я поднимусь вместе с сыном.
— Ступайте, миссис Хавершем, — отозвался граф, и в его голосе впервые за весь обед прозвучало нечто похожее на заботу. — Отдыхайте. Фентон проследит, чтобы вам принесли все необходимое.
Когда за миссис Хавершем закрылась дверь, в малой столовой сделалось так тихо, что стал слышен ровный гул пламени в камине. Мистер Радд, переведя взгляд с графа на меня, молча вернулся к своей тарелке; его присутствие более не тяготило нас, ибо каждый понимал, что общая трапеза окончена.
Вскоре мы с Артуром перешли в кабинет. Там граф не занял своего привычного кресла. Он долго стоял у камина, опершись рукой о мраморную полку и устремив тяжелый взор на угли. Я ждала, не нарушая его уединения. Наконец, не оборачиваясь, он произнес:
— Полагаю, Катрин, я оказался в весьма затруднительном положении перед вами. Наш уговор…
— Наш уговор, Артур, не предполагал вмешательства провидения, — мягко перебила я. — Вы ни в чем не виноваты.
— Не лукавьте, Катрин. — Он повернулся, и в его прищуре снова блеснула прежняя холодная искра. — Вы прекрасно понимаете, о чем я. В нашем соглашении, был один весьма недвусмысленный пункт касательно наследника и тех свободных от майората земель, что должны отойти вам после рождения ребенка. Но сегодня в мою гостиную входит дитя… дитя, чье лицо спорит с портретами в галерее… — Он посмотрел на меня в упор. — Вы вправе пересмотреть любые условия. Если ваш поверенный мистер Финч сочтет наши соглашения ущемленными, мой поверенный примет его завтра же. Я не привык отступаться от обязательств лишь оттого, что переменился ветер.
Я выдержала его взгляд, позволив себе легкую улыбку.
— Артур, у меня нет причин для недовольства. Тех земель, что уже перешли под мое начало, более чем достаточно для моих скромных дел.
Граф приподнял бровь:
— Вы поразительно великодушны, графиня.
— Я просто предпочитаю смотреть на вещи трезво. А что до наследника… Пока у вас не было этого мальчика, ваш любезный кузен Уолт примерял в мыслях графскую корону. А теперь? Теперь между ним и Хавершем-холлом встал четырехлетний ребенок. Столько лет упований и все пошло прахом из-за одного визита.
Граф медленно опустился в свое кресло. Напряжение, сковывавшее его с самого приезда мальчика, наконец отпустило, и он довольно фыркнул, качнув головой:
— Чудовищная женщина. Я
