Цена перемен - Юлия Арниева
Женщина выпрямилась, держась рукой за резную спинку дивана, и я заметила, какого огромного усилия стоило ей это простое движение. Мальчик тут же переместился, не выпуская материнской юбки, и спрятался за ее спиной, настороженно выглядывая оттуда.
— Меня зовут Берит, миледи, — отозвалась она. Голос ее был тих, с легкой, едва уловимой певучестью, изобличавшей чужестранку. — Берит Хавершем, в девичестве Ольсен. Я… я была супругой Чарльза Хавершема. — Она перевела дыхание, и добавила, глядя теперь прямо на графа: — Его законной, венчанной женой, милорд. По всем правилам и законам. А это Эдмунд. Ваш внук.
Трость в руке Артура едва заметно дрогнула.
— Чарльз мертв, — выговорил он наконец, и его голос прозвучал сухо. — Мой сын погиб пять лет назад. Вместе со всем грузом и командой.
— Чарльз скончался прошлой зимой, милорд, — ответила Берит, не отводя прямого взгляда. — В Филадельфии. От воспаления легких, в неоплаченных комнатах. Я схоронила его… у меня есть бумаги, подтверждающие мои слова.
Она наклонилась к стоявшему у ее ног дорожному баулу, потертому и покрытому дорожной пылью, и извлекла плоский кожаный футляр, перевязанный шнуром. Руки ее заметно дрожали, пока она развязывала узел. Достав несколько сложенных листов, она протянула их — не графу, а мне, с поразительным чутьем угадав, кто в этой комнате сейчас способен на трезвое суждение.
Я приняла документы. Граф не шелохнулся, все так же неотрывно глядя на мальчика, и я принялась разбирать записи сама.
Брачное свидетельство, выданное в церкви Святого Петра в Филадельфии, в девяносто шестом году: Чарльз Эдвард Хавершем, джентльмен, и Берит Ольсен, девица. Свидетельство о крещении мальчика, заверенное там же, год девяносто седьмой: Эдмунд Артур Хавершем. Свидетельство о погребении, датированное прошлой зимой, и несколько писем. Я бегло проглядела верхнее из них: «Милорд и дражайший отец…», «прискорбное недоразумение с векселями…», «как только дела мои в Америке поправятся…». Чернила выцвели, плотная бумага обтрепалась на сгибах от частого перечитывания.
Я подняла глаза. Граф наконец оторвался от созерцания мальчика и посмотрел на меня — и в этом единственном коротком взгляде было столько растерянности и немого вопроса, что у меня сжалось сердце. Он спрашивал. Он, переживший три войны, смену кабинетов министров и собственную дурную славу, человек, перед чьим ледяным поклоном трепетали лондонские гостиные, — он безмолвно просил у меня решения.
— Артур, — сказала я негромко, ободряюще ему улыбнувшись, — наши гости с дороги и, должно быть, совершенно лишены сил. Мальчику необходим покой.
Я повернулась к дверям, где в ту же секунду бесшумно возник дворецкий.
— Фентон. Прикажите приготовить комнаты для миссис Хавершем и для юного мистера Эдмунда. Теплые покои в южном крыле, непременно смежные, чтобы мать и сын были рядом. И подыщите среди прислуги толкового, надежного человека, которого можно приставить к молодому господину.
— Сию минуту, миледи.
Я снова повернулась к Берит и встретила ее взгляд. Она смотрела на меня так, как смотрят на внезапное спасение, в которое еще боятся поверить.
— Благодарю вас, миледи, — проговорила она тихо. — Чарльз всегда говорил, что милорд никогда нас не примет. Я бы и сама не осмелилась явиться в Норфолк, но… мистера Сандерса не оказалось в Лондоне. Они с моим мужем вели общие дела в Филадельфии, их связывала тесная дружба, и Чарльз во всем ему доверял. Он наказывал мне в случае беды идти только к нему. Я поехала в Роксбери-холл — этот адрес значился на конвертах писем к мужу, — но дворецкий объявил, что господин Сандерс в отъезде. Мои средства подошли к концу, идти мне было больше не к кому, и я решилась… я надеялась, что…
— Сядьте уже, вы едва стоите, — прервал ее граф.
Берит благодарно кивнула и опустилась обратно на диван, и я заметила, с каким облегчением ее тело приняло опору. Эдмунд тотчас вскарабкался к ней под бок. Граф медленно прошел к креслу напротив, опустился в него и, не сводя с мальчика тяжелого взгляда, заговорил — не сразу, словно слова давались ему с трудом.
— Расскажите мне о моем сыне, миссис Хавершем. Пять лет я пребывал в уверенности, что он нашел упокоение на дне океана. Теперь выясняется, что все это время он был жив, но не счел нужным известить меня хотя бы строкой. Расскажите все.
Берит помолчала, собираясь с силами. Затем мягко коснулась плеча сына.
— Эдмунд, посмотри, в окно. Полагаю, там как раз закладывают лошадей.
Мальчик послушно соскользнул с подушек, подошел к высокому переплету окна и прижался лбом к стеклу. Берит проводила его долгим взглядом и заговорила бесцветным, выгоревшим голосом, каким люди рассказывают о несчастьях, которые давно сделались их привычным бременем.
— Чарльз неизменно находился в плену больших надежд, милорд, — произнесла она. — Его ум вечно занимали новые предприятия, от которых мы со дня на день должны были составить состояние. То были подряды, то крупные торговые сделки в портах, то земли. Не думайте, прошу вас, что он был праздным человеком — Чарльз вел обширную переписку, постоянно искал связи, говорил чрезвычайно убедительно и сам до последнего слова верил в собственный успех. Но удача оставляла его. Стоило одному делу потерпеть крах, как он с прежним жаром брался за другое, еще более грандиозное, и снова нес убытки. Под конец мы были вынуждены постоянно менять жилье, скрываясь от кредиторов.
Она сделала короткую паузу, чтобы перевести дыхание.
— Мой отец к тому времени скончался, его контора ушла за долги, и помощи нам ждать было не от кого. Прошлой зимой Чарльз занемог, началась лихорадка, и через три недели его не стало. Я похоронила мужа на то последнее, что у меня оставалось. Нам с Эдмундом достались лишь его обязательства. Распродав остатки нашего имущества, я выручила сумму, которой едва хватило на два места на торговом судне и на дилижанс до Лондона, Роксбери-холла и… Норфолка. У меня более ничего нет, милорд. Только мальчик и эти документы.
У окна Эдмунд, не дождавшись кареты, потерял интерес и, повернувшись, неспешно побрел обратно к матери, на ходу зевая и кулачками протирая глаза.
Граф хранил молчание. Наконец он медленно, с видимым усилием поднялся, опираясь на набалдашник трости, тоже подошел к окну и застыл к нам спиной, устремив взор на парк.
Когда он обернулся, лицо его вновь обрело выражение ледяной непроницаемости, и лишь морщины у рта прорезались
