Цена перемен - Юлия Арниева
— Вот это противник! — гремел он, бросая карты. — Не то что вы, графиня, с вашей снисходительностью к старику. Мистер Радд, оставайтесь в Норфолке. Я буду платить вам сверх жалованья за одни лишь вечера пикета.
— Мне дом достроить надо, ваше сиятельство, — степенно отвечал Радд, забирая очередную взятку. — А там видно будет.
Разошлись мы поздно. Я поднялась к себе, быстро привела себя в порядок и засыпая, успела подумать, что завтра воскресенье и снова придется ехать в холодную церковь, и что надо будет проследить, чтоб граф надел теплое, и на этой хозяйственной мысли уснула.
Утро выдалось ясное и морозное. Стоял конец января — кажется, последнее воскресенье месяца, день памяти какого-то местного святого, особо чтимого в норфолкских приходах, по случаю чего в церкви ждали проповедь подлиннее обыкновенного и сбор пожертвований в пользу приходских вдов. Граф не бунтовал и покорно дал укутать себя в меха и обложить горячими кирпичами, лишь ворчал, что из него делают рождественский пудинг, который несут к столу под колпаком.
Норманнская церковь на пригорке встретила нас перезвоном и стылым полумраком, в котором дыхание прихожан поднималось белесыми облачками. Преподобный мистер Эймс читал долго и проникновенно, певчие старались, граф подпевал вполголоса, изредка косясь на меня с видом узника, отбывающего повинность. После службы, на церковном дворе, повторился знакомый обряд представлений и поклонов, но в этот раз меня уже встречали не как диковину, а почти как свою.
Миссис Дакр, супруга соседа-сквайра, с тремя дочками наперевес, немедленно завладела мною и принялась с настойчивостью, какую дают лишь матримониальные заботы, выспрашивать о лондонских модах и о том, правда ли, что рукава нынче носят короче.
— Так и есть, миссис Дакр, — отвечала я серьезно. — И настолько коротки, что почтенные матроны в Мэйфэре уже ропщут о падении нравов.
— Слышали, девочки? — торжествующе обернулась миссис Дакр к дочерям. — Я же говорила!
Глуховатый майор Биркетт, оттеснив дам, осведомился на весь двор, правда ли, что в Лондоне опять болтают о мире с французом, и, не дожидаясь ответа, объявил, что миру этому он не верит. Граф, к которому был, в сущности, обращен этот монолог, согласно покивал и заметил, что в кои-то веки совершенно солидарен с майором.
Сквайр Дакр улучил минуту и, отведя графа в сторонку, завел с ним вполголоса какой-то разговор, в котором я уловила слова «канал», «баржи» и «к лету». Слух о том, что новая графиня затевает оживить мертвую воду, уже расползся по округе, и местные землевладельцы, прикинув собственную выгоду от дешевого водного пути, смотрели на меня теперь с интересом куда более живым, чем диктовало бы простое любопытство.
Выторгованные приличиями полчаса я отмерила графу с точностью аптекаря и, заметив, что нос его опасно покраснел, а сам он начал чаще обыкновенного опираться на трость, решительно увлекла его к карете, раскланявшись с прихожанами. Обратной дорогой Артур дремал, привалившись к меховой полости, и я с нежностью, какой сама от себя не ждала, смотрела на этого несносного, упрямого старика и думала, что, пожалуй, привязалась к нему сильнее, чем входило в мои планы.
Карета прошуршала по гравию и встала у крыльца Хавершем-холла. Дым над восточным крылом, я отметила с облегчением, стал реже — должно быть, Радд перенес часть костров дальше по траншее. Лакей откинул подножку, помог графу сойти, и мы поднялись по стертым ступеням в теплый холл.
Фентон ждал нас внутри. И уже по тому, как он стоял — слишком прямо, с лицом более непроницаемым, чем обыкновенно, словно ему стоило труда удерживать на нем свою всегдашнюю невозмутимость, — я поняла, что в наше отсутствие что-то случилось.
— Милорд, — произнес дворецкий, и в его голосе мне почудилась едва уловимая запинка, та крохотная трещина, какую дает даже самый вышколенный слуга, когда не знает, как доложить о небывалом. — Миледи. В ваше отсутствие прибыли… посетители. Я взял на себя смелость проводить их в малую гостиную и распорядился подать чаю.
Граф, разматывавший шарф, замер.
— Посетители? — переспросил он. — Какие еще посетители в воскресенье, Фентон? Я никого не жду.
Дворецкий помедлил долю секунды, и эта доля секунды сказала мне больше, чем сказали бы любые слова.
— Полагаю, милорд, — выговорил он наконец, отводя глаза, чего за много лет безупречной службы, как я подозревала, с ним не случалось ни разу, — будет лучше, если вы увидите сами.
Глава 14
В малую гостиную граф вошел первым; я проследовала за ним и едва не натолкнулась на его спину — Артур остановился неожиданно резко. Шагнув в сторону, я увидела молодую женщину, сидевшую на самом краю дивана. Ей было около тридцати; в иное время ее, должно быть, сочли бы миловидной, но теперь лицо ее хранило пугающую, восковую бледность, а у висков и под глазами кожа отливала синевой, какая бывает на снятом молоке. Темное дорожное платье висело на ее исхудавшем теле слишком свободно. Она держала на коленях руки в потертых перчатках и при нашем появлении медленно, с видимым трудом поднялась.
Рядом с ней, прижавшись к ее боку и вцепившись обеими ручонками в складки юбки, стоял мальчик. Ребенку было года четыре или пять. Темные, чуть вьющиеся волосы, квадратный подбородок, высокий лоб и эти глаза — светлые, прозрачные, глядящие на чужих людей в упор, без тени детского страха или заискивания. Этот самый подбородок, этот разрез глаз я каждый день видела в длинной галерее, на потемневших полотнах трех столетий, и в особенности на одном — на портрете покойного старого графа, отца Артура. Передо мной стоял Хавершем. Хавершем до последней черточки, до того фамильного упрямства в линии рта, какое невозможно подделать.
Граф не произнес ни слова. Он стоял, тяжело опершись на набалдашник трости, и смотрел на ребенка так, словно на его глазах оживал писаный маслом призрак.
Молчание затягивалось, становясь невыносимым. Поняв, что ни хозяин дома, застывший точно изваяние, ни его незваная гостья не в силах прервать эту паузу, я сделала шаг вперед.
— Я графиня Хавершем, — произнесла я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно
