Возвращение домой - Велена Князь

— Я волнуюсь, — признался он, когда я подошла.

— Всё будет хорошо.

— А вдруг нет? А вдруг приедет проверка из Ада? А вдруг крысы устроят бунт? А вдруг…

— Астарот! — раздался голос откуда-то сверху.

Мы подняли головы. Агафья Тихоновна парила под потолком, сложив руки на груди. В свете утра она была почти прозрачной — сквозь неё просвечивали балки и люстра, — но голос звучал твёрдо, как у председателя домкома на собрании.

— Ты меня слышишь? Я буду рядом. Всю неделю. Если что — помогу, а если что — позовём Агафью. А если и она не поможет — тогда уж точно ничего не поделаешь, но до этого не дойдёт. Понял?

Астарот кивнул. Его рожки перестали дрожать.

— Понял, — сказал он. — Спасибо, Агафья Тихоновна.

— То-то же, — призрак начала медленно таять в воздухе. — Я в подвале буду, крыс проверю.

Она исчезла, Астарот выдохнул и посмотрел на меня уже спокойнее.

— Я справлюсь, хозяйка.

— Я знаю.

Крысы к этому времени уже выстроились вдоль стены. Разрушитель — в своём неизменном галстуке — стоял впереди и держал в лапках маленький свёрток.

— Это вам, — сказал он, протягивая свёрток мне. — Профсоюз решил собрать для вас дорожный набор. Печенье, сухарики и немного сыра, чтобы не голодали.

Я взяла свёрток и тепло улыбнулась.

— Спасибо, Разрушитель. Передай профсоюзу — я ценю.

— Передам, — крыс важно кивнул, поправил галстук. — Возвращайтесь скорее, хозяйка. Без вас в гостинице... ну, как-то не так.

Я хотела ответить, но в этот момент ко мне подошла Элеонора. Бесшумно, как всегда, — я даже не заметила, как она оказалась рядом.

— Хозяйка, — сказала она тихо. — Можно вас на минуту?

Мы отошли к окну, подальше от всеобщего внимания. За стеклом ветер трепал листву, и старый дуб стоял почти голый.

— Я не буду говорить долго, — начала Элеонора, глядя куда-то в сторону. — Я вообще не привыкла много говорить. Но сейчас скажу, потому что чувствую — вам это нужно.

Она помолчала.

— Вы знаете, сколько я здесь живу?

— Триста лет, — ответила я.

— Триста лет, — повторила она. — За это время я видела много хозяев и много гостей. И много детей, которые рождались в этой гостинице.

Я замерла.

— Детей? Здесь?

— Здесь, — Элеонора кивнула. — Это место странное, но оно любит жизнь. Всегда любило. Не знаю, что вы решили. И не спрашиваю. Я просто хочу сказать: не бойтесь. Всё будет хорошо.

Я смотрела на неё и не могла вымолвить ни слова. Элеонора — молчаливая, вечно недовольная Элеонора, которая ворчит на Грумли, на крыс, на грязные полы и на погоду, — говорила со мной так, будто мы были подругами. Или сёстрами. Или просто двумя женщинами, которые понимают друг друга без лишних слов.

— Спасибо, — сказала я наконец.

Она кивнула, повернулась и пошла к двери. У порога взяла свою швабру, прислонённую к стене, — старенькую, с облупившимся черенком, — и прежде чем скрыться в сумраке коридора, обернулась и подмигнула.

Ровно в полдень мы стояли во дворе.

Портал открылся не сразу. Сначала просто потянуло холодом и появилась маленькая светящаяся точка в воздухе. Потом эта точка начала мерцать, расширяться, и через несколько секунд перед нами висело дрожащее полупрозрачное окно, за которым угадывались очертания комнаты.

Моей комнаты.

Я узнала обои в цветочек, которые клеила ещё с мамой. Узнала старый диван, на котором спала, когда приходила с работы без сил. Узнала подоконник, где стояли засохшие герани — видимо, в квартире никто не появлялся, и бедолаги просто высохли без ухода.

— Это моя квартира, — сказала я Людомиру.

Он молчал. Только взял меня за руку.

Жан-Поль поправил фрак, а Пухля на моём плече прижался к щеке — я чувствовала его тепло и лёгкую дрожь крылышек.

— Идём? — спросил Людомир.

— Идём, — ответила я.

Мы шагнули в портал.

Переход оказался мягче, чем я ожидала — просто шаг, и гравий под ногами сменился потрескавшимся линолеумом, и воздух стал другим, сухим и пыльным, с запахом старой мебели и давно не проветриваемой комнаты. Я стояла в прихожей и смотрела на пустой крючок, где когда-то висело моё пальто, на пустую полку для ключей, на пустой порог, где стояли мои кеды, и ничего не напоминало о том, что я когда-то жила здесь — словно меня вычеркнули, стёрли, забыли.

— Здесь я умерла, — сказала я тихо, и Людомир обнял меня за плечи, не говоря ни слова.

Пухля слетел с плеча, сел на подоконник и уставился в окно, а за окном был обычный московский двор — качели на цепях, песочница с мокрым песком, старушка на лавочке с книгой в мягкой обложке, — и никто не знал, что в квартире на восьмом этаже только что открылся портал между мирами.

Я сделала шаг в комнату, и тут в двери повернулся ключ.

Дверь открылась, и на пороге появилась… мама.

Она была в старой дублёнке, потёртой на локтях, в вязаной шапке с помпоном, который вечно съезжал набок, и в руках держала сумку-тележку, полную продуктов — картошка, яблоки, буханка хлеба торчит сбоку. Она смотрела на меня, и сначала в её глазах было только недоумение, потому что она не понимала, кто стоит перед ней и почему этот кто-то так похож на её мёртвую дочь.

— Вася? — голос у неё севший, будто она не разговаривала несколько дней. — Вася, это ты?

— Мама, — говорю я.

И всё. Больше ничего сказать я не успела, потому что мама уронила сумку и медленно сползла на пол.

Я бросилась к ней. Людомир — за мной.

— Жива, — пробормотал он, щупая пульс. — Просто обморок, всё нормально.

Я села на пол рядом с мамой и взяла её руку — холодную, морщинистую, такую родную.

— Здравствуй, мама, — прошептала я дрожащим голосом. — Я вернулась.

Мама дышала ровно, и её веки дрожали, и я знала, что она скоро откроет глаза. И тогда начнётся разговор, которого я боялась больше всего на свете — разговор о том, где я была, почему молчала и как такое вообще возможно.