Одержимые. Первая любовь - Катерина Пелевина
Мы доезжаем до моего подъезда за считанные десять минут… В окнах горит свет, а значит, мама дома… Может, что-то случилось с телефоном…
— Я сейчас вернусь, любимый… — чмокаю его в щеку и уже хочу уйти, но он вдруг хватает за запястье. И так страстно целует, что я перестаю чувствовать собственное тело… Зато чувствую энергию, что образуется между нами… Мы с ним реально как огненный шар… Готовый сжечь всё на своём пути…
Боже. Как же сильно я его люблю… Как сильно хочу быть с ним.
Языки сплетаются… Губы прирастают… Это даже не схватка. Не битва темпераментов. Это вот именно закономерность. Мы с ним каждый на своём месте. У меня своя роль… У него своя. И я чувствую, что я с ним настоящая. Открытая. Живая… Сильная духом, но слабая физически. Потому что знаю, что он — моя опора и защита… Он моё всё.
Тим отрывается от меня только через пять минут, и у меня горит всё лицо, но так приятно, до одури приятно, что я аж издаю какой-то стон, прижимаясь к нему всем телом, а он выдыхает:
— Вот теперь иди, малыш… Жду тебя здесь, родная… И не забывай… Только ты…
Глава 46
Олеся Носова
Всё тело кричит — не иди туда… Тут и волнение, и страх, и что-то более сильное, о чём я пока не догадываюсь. Я боюсь, что мама замкнёт внутри и никуда не отпустит. Или боюсь, что отец сделает с ней что-нибудь, когда узнает, что я сбежала…
Я искренне невозможно этого боюсь…
Чем дальше я отхожу от машины Тима к подъезду, тем сильнее эта самая тревога ощущается внутри.
Поджилки трясутся, а ноги подкашиваются, когда поднимаюсь наверх и открываю квартиру своим ключом.
Вдох-выдох…
Запах курицы врезается в носовые рецепторы.
Немного успокаивает… Домашняя атмосфера действует благоприятно… Не так губительно, как когда в доме воняет спиртным или перегаром.
Прислушиваюсь… Включен телевизор… Мама будто бы реально что-то готовит на кухне…
Отцовских вещей на входе нет, значит, я зря переживала… Зря волновалась.
Сейчас всё сделаю… И в путь.
— Мааам… Я дома, — сообщаю, снимая ботинки и куртку. Она не выходит на мой зов, и я тихой сапой бегу в комнату собирать вещи для того, чтобы сбежать.
Быстрыми темпами внутрь погружаются ещё одна пижама, носки, нижнее бельё, пару кофт и джинсы… Руки плохо слушаются, когда боишься, ведь в мозге, ровно, как и в сердце царствует другое. Паника…
Это сильное, даже мощное ощущение… Оно подавляет все остальные сигналы. Поэтому тело начинает испытывать дискомфорт и не может сосредоточиться на тех задачах, которые отправляет ему мозг. Особенно когда последний находится в стадии эмоционального разрушения.
— Олеся, — слышу за дверью тихое и приглушенное. Приоткрываю дверь и вижу мамино лицо. Заплаканное и… С синяком и ссадинами…
— Маааам… — сильнее выхожу, чтобы посмотреть, не показалось ли… И дверь перехватывает отец. Он не пьяный, нет… Но вид у него… Словно он с цепи сорвался. Я тут же проваливаюсь куда-то. В бездну своих страхов.
Смотрю на него снизу вверх, как будто чувствую, что меня сейчас раздавят… Как таракана…
Он всегда так смотрел на меня. Мне кажется, я лет с семи помню этот чудовищный взгляд.
— Ну и где ты шлялась, можно узнать⁈
Я молчу… Что мне отвечать? Что бы это ни было… Он уже настроен решительно и негативно. Бесполезно оправдываться.
— Олеся, мать твою⁈ Где. Ты. Была… — с расстановками спрашивает, повышая тон. Мои глаза автоматически пытаются поймать мамины, но она уже смотрит в пол. И застыла, как монумент. Не знаю, почему он дома, а не на смене… Но догадываюсь… Никаких сомнений не остаётся, когда происходит следующее…
— Это что, блядь, такое⁈ — протягивает он телефон, и моё сердце падает вниз… Потому что на нём фотографии… Где мы с Тимуром улыбаемся и обнимаемся… Целуемся… Там на базе… Я же знаю, кто их ему скинул… Господи, как же плохо внутри, как невозможно раздирает грудь от этих ощущений. Огненная вспышка. Она заставляет меня стоять на месте и проглатывать осколки снова и снова. Дерёт. Болит… Ранит.
— Папа… Я люблю его, — всё, что я могу пробормотать через песок, что ощущается в глотке… Всё, что в состоянии произнести перед закланием… И плевать мне. Рубите голову, если хотите. Я впервые сказала то, что думаю. Впервые созналась в чувствах и ничуть не жалею…
Даже когда меня хватают за волосы, чуть не выдирая их с корнями, и смотрят звериным оскалом в мои глаза. Не знаю, что он хочет там увидеть… Единственная вещь, которую он там никогда не найдёт — любовь к отцу. Слово «папа», которое для многих значит больше, чем можно себе представить… Например, для Вари… Папа которой готов сделать всё, чтобы её защитить. Чтобы унять её боль, если вдруг ей плохо… Она может всё ему рассказать. Как раз поэтому она всегда говорит мне бежать от своего.
— Повтори, мразотина, — слышу следом. И от обиды выдаю в два раза громче.
— Я его люблю!!! Люблю! Люблю! И хоть убивай меня теперь! Что хочешь делай! — не успеваю произнести дальше, как меня со всей дури бросают на кровать.
— Собирай свои шмотки, паскуда. Мы в деревню едем, перевоспитывать тебя. Выбивать из тебя эту дурь!
У меня внутри всё умирает. От его слов, от того, что придётся уехать… Он всей ситуации, в которой я раз за разом выступаю жертвой домашнего насилия.
— Телефон свой! — ковыряется он в моей толстовке, а я сопротивляюсь.
— Нет! Нет! Нееет! Мама! — кричу, пока перед глазами расстилается туман. Такое ощущение, что из-за слёзной поволоки я совсем ничего не вижу… И боль. Она повсюду. Эмоциональная… Глубокая. Острая как лезвие ножа… Как кончик иглы… Бьёт наотмашь сильнее, чем грубые руки отца.
Он вынимает мой телефон и смотрит на меня, уставившись в недоумении.
— Это ещё чё, блядь, такое???! Люда⁈ — смотрит на мать, а она вздрагивает. — Чё ты за это с ним делала??? Это он тебе дал⁈ Этот айфон⁈ Смотри на меня, шаболда, блядь! Смотри!
Его пальцы въедаются в моё лицо… Так резко и сильно, что я будто чувствую, что одним рывком он может выдрать мне челюсть с корнями.
— Как я вырастил такую шлюху???!!! Пока отец работал… Вы… С-с-суки! — выдаёт с выражением. Как ему нравится нас оскорблять… Самоутверждается, когда произносит… Буквально закипает, словно не человек, а чан с кипятком…
А я уже не чувствую ничего кроме вкуса соплей
